— У вас железо правит миром?
— Именно так. И наши купцы активно скупают его по всей Европе и Азии, где только могут раздобыть. Военные трофеи, в основном, порубленные и покорёженные, но нам всё равно на переплавку.
Президент кивнул и промолчал, продолжая разглядывать мелькающую за окошком кареты Москву. Улицы, кстати, в самом деле вымощены дубовыми плахами, а по краям деревянные же тротуары. И всё прямое, без привычных кривоколенных переулков, мешающих артиллерии работать картечью. Разумно сделано, очень разумно.
Спасская башня здесь отсутствует, и парадные ворота расположены примерно на месте будущих Боровицких, плюс-минус пятьдесят метров. Проехали по внутренней территории, и остановились на площади перед трёхэтажным теремом с ясно видимыми пулемётными точками на чердаке. Площадь заполнена людьми, ожидающими выхода государя-кесаря к народу, городу и миру.
— Выйдем одновременно с Иваном Васильевичем, — предупредил Самарин.
— Иначе умаление чести?
— Нет, не угадали. День сегодня жаркий, и лучше посидеть в тенёчке, чем жариться пешком на солнышке.
И в самом деле жарко. Сергей Сергеевич покрутил на дверке знакомого вида ручку, явно взятую с ранних моделей Жигулей, и стекло поползло вниз, запуская свежий воздух. Вместе с воздухом в карету ворвался многоголосый гул толпы, из которого удалось вычленить отдельные монологи и диалоги.
— Ну я его за бороду, да и харей в ту пашню. И спрашиваю, почто же он, сучий потрох, пшеницу второй год на одном и том же месте посеял.
— А он?
— А что скажет, если морда в земле? Да и поздно оправдываться, когда уже засеяно.
— А ты?
— Управляющему плетей на конюшне, а всходы перепахали, да этой, как её там, фацелией засеяли. Почти рубль за семена отдал.
— Богато живёшь. Я бы клевером велел засеять, у меня и семена свои.
— Так это ты на сырах да масле денежку куёшь, а у меня четыре сотни пчелиных семей. Фацелия для них куда как хороша.
— Так тебе скажу, Аникита Петрович, прудова рыба, особливо карп, куда как вкуснее и жирней морской, что с северов привозят.
— А палтус с мурманских морей?
— Разве что палтус. Про треску вообще говорить не хочу, и пробовать её не хочу, и покупать её не буду.
— Сёмга вот тоже хороша.
— Да, и сёмга тоже. Как думаешь, Аникита Петрович, можно ли её в прудах разводить, как сейчас карпа разводят?
— Вот чего не знаю, того не знаю. Но поговаривают, будто с китайских земель везут какого-то толстолобика и белого амура. Что за рыба не ведаю, но плохую с другой стороны мира не повезут.
— А почём малька продавать станут?
— У мурзы Ектибеева поспрошай, он там всем заведует.
— Спаси тебя бог за совет, Аникита Петрович.
— Пустое, Неонил Давыдыч, чай родственники, не чужие же люди.
— И не уговаривай, Лукьян! Пока твой кирпичный заводик окупится, я на валунах да булыжниках верные две сотни рублей заработаю. Их ведь делать не нужно, сами из земли лезут. А чуть за Можай и ближе к Смоленску, так и вообще. Не то с Ладоги камень возить буду, прибыль поменьше, зато спрос завсегда постоянный.
— Будто на кирпич спрос плохой, Фёдор Нилыч.
— Я и не говорю про плохой, друг мой Лукьян. Я говорю, что вложения у тебя будут агромадные. Где деньги возьмёшь?
— Да есть немного денег, и полтораста рублей тесть взаймы даёт. Без лихвы на десять лет.
— Вот за десять лет деньгу и отобьёшь, не раньше.
— Я слышал, Фёдор Нилыч, скоро на Москве деревянные терема строить запретят. Маленькие ещё можно будет, да и то на кирпичной подклети, а большие уже только из кирпича или камня. А камень тот для домов ещё тесать в размер нужно, и выйдет он по деньгам столько, что не всякий укупит.
— И что, деревянные дома ломать заставят? Да им ещё сто лет стоять!
— Зачем ломать? Всё тем де кирпичом обложат, и при черепичной крыше никакой пожар не страшен.
— А ведь и точно, Лукьян… От кого, говоришь, ты это слышал?
— Да мало ли от кого, Фёдор Нилыч. Слухами земля полнится.
— А ведь есть в твоих словах правда, Лукьян. И думается мне, что ежели возьмёшь меня в долю, то и у тестя занимать не придётся. Вдвоём-то мы всяко больше заработаем.
— Как же валуны твои?
— Уже не мои, уже наши будут. Одно другому не мешает, будешь ещё и с камней зарабатывать. По рукам, Лукьян?
Иоанн Васильевич появился на крыльце царского терема как-то незаметно и неожиданно. Вот только что его не было, но вот он ужестоит на верхней ступеньке и машет рукой светлейшему князю Самарину. А кому же ещё может махать первый русский царь?