Я смотрел на возню со своим младенческим телом и умилялся беспокойству молодой мамы – все-таки я был ее первенцем. Иногда она так напряженно хотела соответствовать званию «хорошей матери», что полностью зацикливалась на себе и делала прямо противоположное моим истинным потребностям. Нам редко удавалось настроиться друг на друга, но в эти мгновения я ощущал легкую прелесть присутствия в этом мире.
Уже в восемь месяцев я очень быстро ползал, а потому – не собирался ходить. Мое положение на четвереньках было более устойчивым и требовало меньше усилий. В конце концов, я уступил требованиям родителей и встал на две ноги, но оставил при себе выработанную стратегию: искать устойчивое положение и двигаться с наименьшим усилием.
Я долго молчал, ведь все, что мне требовалось, появлялось – рано или поздно. На разговор меня спровоцировало откровенное насилие над моей волей. Поэтому вместо обычного «Мама» моим первым словом оказалось настойчивое «Сам!» И в ответ я тут же получил вожделенную ложку, которую я требовал, чтобы есть суп.
Мое детство и нежное отрочество было отмечено несколькими важными событиями.
В три года я порекомендовал маме развестись с отцом, так как с ним она теряет время. А для женщины параметр времени в личной жизни является существенным. Но смысл сказанного до мамы дошел только через несколько лет, что вызвало у меня разочарование в ее умственных способностях.
В пять лет меня застали в женском туалете, когда я разглядывал девочку из детсадовской группы, пытаясь уяснить разницу между нами. На возмущенные вопли воспитательницы я спокойно ответил, что моя подруга осталась девственницей, но если она будет настаивать, то я согласен жениться.
В семь лет по итогам вступительных экзаменов я «прыгнул» через два класса и сразу попал в элитную группу гимназии под названием «умники».
В одиннадцать я влюбился в учителя по физкультуре, что никак не повлияло на мою сексуальную ориентацию, но подвигло на спортивные подвиги. С высоты прожитых лет я бы объяснил это чувство потребностью в мужском примере и руководстве отца, которого к тому времени в нашей семье уже не было. Эта влюбленность доставила беспокойство матери и неудобство учителю, но как только у меня появились первые мускулы и способность в несколько приемов «завалить» старшеклассника, я остыл.
В тринадцать я ушел из дома в паломничество, но был остановлен блюстителями порядка, которые не смогли поверить в серьезность моих намерений: познать себя в пути, чтобы познать в себе бога.
Еще несколько влюбленностей, которые повлияли на развитие моей чувственной сферы.
Как-то я влюбился в соседку-невесту двадцати трех лет, которая спускалась по лестнице в белом пушистом платье, похожем на облака. Она так светилась счастьем, что я не смог устоять. Мои юношеские мучения закончились быстро. Буквально через пару дней, когда я увидел ее же, идущую с мужем-счастливчиком, к которому я ее безумно ревновал эти два дня. Он нес пакеты с продуктами, а она отчитывала его, как мальчика. На ее лице неизвестно откуда появились морщины сорокалетней женщины, недовольной жизнью, собой и мужчиной рядом. И тогда я впервые понял, почему все сказки заканчиваются свадьбой: потому что после свадьбы заканчивается сказка.
Затем меня захватило чувство влюбленности в старушку, жившую на два этажа выше. Ее отличие от других представителей этого почтенного возраста вызывало мое восхищение. Она гуляла с завидным постоянством. Если она присаживалась на скамейку, то читала или любовалась чем-то вокруг, но никогда не участвовала в пересудах у подъезда. Я был влюблен в нее и приносил ей цветы. А она знакомила меня с поэзией. Я так же был первым, кто увидел, что она умерла. По праву влюбленного у меня были ключи от ее квартиры. Я пришел с очередным подношением моей возлюбленной – цветами и куском пирога. Но она не пошевелилась. В своем кресле она казалась маленькой и трогательной. Старушка так и заснула, читая стихи. Я просидел рядом с ней около трех часов, читая ей вслух четверостишья, которые она любила декламировать на память… И не пошел на похороны. Потому что я любил ее, а не дряхлое безжизненное тело, которое собирались зарыть в землю.
И, конечно, я был влюблен в самого себя. Это чувство, в отличие от всех остальных, длилось и поддерживало меня всю жизнь. И было взаимным.
Её я так и не встретил. Нет, вру, встретил. Но мне тогда чего-то не хватило. Может быть, смелости… или дерзости…
Или я слишком держался за свое эфемерное понимание свободы, на которую Она не претендовала, но рассмотреть это я был не в состоянии.