Так что... Жил себе старик, жил. И вдруг — женщина, ребёнок, гости. Гости? А куда ему было деваться? Вроде, как и некуда.
Время тогда стояло предвечернее. Солнце уже касалось своим огненным краем верхушек двух старых берёз за его огородом, стрелок часов, его часов, природных, им придуманных, одному ему известных, одному ему понятных. Душный воздух быстро наполнялся комарами. Дело шло к вечерней грозе или ночной. Он это знал наверняка: быть грозе. Старик копошился на огороде в одних шортах. Его сухое смуглое тело не боялось солнечных лучей. Оно огрубело давно, приспособилось к лучам солнца, к хлёстким веткам, ко всякого рода осадкам. К комарам он тоже потерял чувствительность, к редким в обычное время, лишь лениво от них отмахивался. Вечером же да, вечером без плотной верхней одежды маленькие кровопийцы сожрут кого угодно, закусают, съедят живьём, обескровят, не спрашивая разрешения и беспощадно. Зачешешься потом от укусов, замучаешься. Вечером, с заходом солнца, старик оденется — после, чуть позже — в брюки и ветровку из плотной ткани. Наденет кепку на голову, на ноги — ботинки. Жить в лесу надо уметь. С голыми руками и ногами, с солнечным зонтиком над головой особо не походишь, не разгуляешься. Тем более, вечером. Куда там, в мгновение съедят. Облепят тучей гудящей, пищащей. Если где какая часть тела обнажена, всё — укусы обеспечены. Лицо ещё как-то можно обмахивать, уберечь. Постоянно если махать веточкой с листочками, например. Сейчас же его больше донимали редкие оводы. Эти кусали больно. Кусали быстро. Приходилось даже вскрикивать от неожиданности. И время от времени старик себя громко и больно хлопал. Ругался, но хлопал сильно и наверняка.
Картошка цвела. Маленькие цветочки россыпью — белые, фиолетовые, розовые — радовали глаз. Проклятый колорадский жук! Он словно из-под земли лезет. Так и есть — из-под земли. Чего уж там лезет — лезут. Полчища. Каждый божий день старик собирал их по пол литровой банке, почти. Половину банки точно. Много собирал. Вокруг нет других огородов, нет соседей граничащих, пограничных — нет никого. А они лезут и лезут, колорады ненасытные. Из-под земли. Из-под земли. Толпами. Без очереди. Прут и прут. Он их собирает в банку и заливает водой под самую крышку. Через сутки выливает после куда подальше. И тогда, ох, воняет. Ох, воняют! И банка, и место, куда вылил. Лисы любят спинами тереться на этом вонючем месте. Запах их привлекает. Они так свой запах маскируют. Трутся, трутся. Наблюдает он часто.
И в тот день старик собирал жуков. Травить он их не травит. В принципе. Да и куда травить? Картофель цветёт. Дождь скоро. Гроза. Смысл? Хотя и имеется у него отрава. На всякий случай. Но, нет, осталось чуток. Вот отцветёт ботва, можно будет расслабиться. Пусть жрут тогда, потихоньку, пусть. Тогда уже не так страшно. Клубень возьмётся с от цвета, пойдёт в рост, начнёт наливаться, крупнеть. Тогда колорад ему не помеха. Ему уже ничто не помеха. Правда, была раньше ещё одна напасть на картофель. Ну, как была, она и сейчас есть, отчасти. Слепыш! Грызун. По ошибке его принимают за крота. Но, какой же это крот. Крот — игрушка, мелочь, практически безобидный, безвредный, почти. Слепыш же, о-о-о.... умный зверь, расчётливый. Молодую картошку трогать не станет, ждёт. Ждёт, когда созреет, когда кожурой обрастёт, окрепнет. На зиму оденется картофель, тогда и снимет он его аккуратно — в августе. Перекатит в свою кладовку, по своим катакомбам бесчисленным, ходам с кулак толщиной. По ходу, по ходу сложит. Складирует.
Первое время старик со слепышами боролся, уничтожал. Раз даже раскопал хранилище их — яму по пояс глубиной. Мешка три картошки выгреб, собрал украденной, своей. Моркови немного и бурака — с ведро. Ох, разозлился тогда старик. Объявил грызунам войну. И несколько лет их успешно уничтожал. Ловил на толстую леску с крючком-тройником. На крупную рыбу тройник, стальной, острый. Увлекательная была охота. Именно охота, по-другому и не назовёшь. Раскопает дед несколько куч земляных, несколько ходов слепышиных. Установит треногу, тяжёлую, деревянную. Леску к ней крепко привяжет. Понацепляет крючки. Приманку на крючок, на каждый, и поглубже, по локоть — в ход, в хода. Иногда и без приманки: кинет что-нибудь тухлое. Слепыш не любит запаха постороннего, резкого. Слепыш не выносит сквозняка. Скоро появится. Скоро. Запах удалить ли, приманку стащить ли, вытолкнуть наружу. Кучу свою земляную закрыть ли от притока воздуха, от сквозняка. Но появится. Обязательно. Как пить дать. Вот тут-то и попадается он на крючок. Цепляется телом, чаще за бок. Тельце у него крупное, плотное, что у кота сытого. Размером слепыш почти с кошку, только лапки совсем маленькие, как у таксы, даже короче. Шерсть ёжиком, густая, мягкая, чистая. В земле-то, и чистая! Блестит. Лоснится. Цепляется он за крючки. Чем больше дёргается, тем сильнее цепляется. Намертво. Крючки-то, на щуку рассчитаны, на крупную. Куда как на более сильную и тяжёлую, мощную. А тут грызун килограммовый, ну, двух. И леска выдержит. Легко. Жалко зверька, конечно жалко. А труда своего не жалко? Когда он, подлец, до трети урожая твоего снимает, крадёт.