— Как подловил? — отец Игорь взглянул на Ольгу. — А как враг берет неприступную крепость? Когда видит, что взять прямой атакой, штурмом ее не получается, тогда ищет, потом находит слабое место, брешь; если ее нет, то делает подкоп или засылает людей, усыпляющих бдительность стражи. Как только там приняли этих вражеских лазутчиков, диверсантов за своих — считай, что крепость взята: без всякого боя, штурма, стрельбы, а тихо, почти незаметно. Так произошло и с вашим батюшкой: ни он не заметил, ни вы, как в его крепость прокрался враг.
— Вы хотите сказать, что… — Ольга недоуменно посмотрела на отца Игоря.
— Не я, а вы хотели рассказать, почему ушли оттуда, где вам было так хорошо и радостно, — отец Игорь кивнул на лежавшую на столе газету.
И та продолжила:
— Там действительно было неплохо, пока…
Она замолчала, собираясь с мыслями.
— Туда ведь я тоже пошла не сразу. Разговоры среди наших прихожанок шли давно об отшельниках, поселившихся в здешних краях. Не то монастырь, не то поселение добровольных изгнанников, которые, как и мы, готовились к последним временам. Но в отличие от нас, еще живших в миру, те решили порвать все связи с миром и поселиться обособленно, своей коммуной, колонией: ни паспортов, ни идентификационных номеров, ни удобств, ни хлопотного домашнего хозяйства, ни начальников, ни подчиненных — все одна семья. Даже от имен своих они отказались, подражая во всем ангельскому миру и тем святым отшельникам, которые здесь когда-то жили. Говорят, последний из этих святых людей открылся одному молодому батюшке, который тоже служит в этих местах. Или служил. Вы, случайно, не знакомы с ним?
— Немного, — отец Игорь спрятал улыбку.
— Говорят, что последний отшельник заповедал не оставлять его подвига и тех святых мест, где он жил, потому что они станут последним рубежом, куда не посмеет ступить нога антихриста.
— Кому же он заповедал это? — осторожно спросил отец Игорь. — Уж не тому ли молодому батюшке, которому открыл свою тайну? Может, тот что-то напутал?
— Нет, не напутал. Отшельник передал свой завет нашему…
— Отцу Василию?! — изумился отец Игорь.
— Нет. Он передал ему тому, у кого тоже нет имени… Вернее, оно открыто лишь для тех, кто посвящен в тайну семьи новых отшельников.
— Как же он ему передал, когда старец открылся только батюшке?
— Он передал свой завет… в духе. Простите, я не знаю всего, для меня это слишком сложно, но так говорят: последний отшельник открылся в духе человеку, который должен был привести сюда наследников его подвига и его жизни.
— А какое отношение ко всему этому имел отец Василий?
— Самое непосредственное. Он положительно отзывался об этих людях. Даже, насколько я знаю, сам бывал у них, общался с ними, молился. Иногда они появлялись в нашей церкви, чтобы причаститься, но сразу возвращались к себе, ни с кем не вступая в разговоры. Поэтому батюшка тоже не запрещал навещать хутора, где поселились новые отшельники. Мы носили им кое-какую еду, теплую одежду, хотя они от всего отказывались и не принимали от нас никакой помощи, уповая во всем только на помощь свыше.
Что пленило лично меня в этих людях? Искренняя, как мне казалось, совершенно детская вера в Бога и такие же искренние отношения между собой: ни кокетства, ни лукавства, ни зависти, ни злобы, ни высокоумия — только любовь и согласие, любовь и уступчивость во всем. И, конечно же, строгость, аскетизм, о котором я читала в житиях святых. Глядя на них, я была убеждена, что по милости Божией наконец-то встретила настоящих христиан — людей не от мира сего, посвятивших себя без остатка служению Богу и друг другу. Когда они садились за трапезу, то даже ели так, как было открыто кому-то в видении: каждый кормил того, кто сидел рядом. Это была одна семья: крепкая, дружная, смелая перед теми вызовами, которые бросала жизнь. Да, детишки их не ходили в школу, не были в интернатах. «Ну и что? — думалось мне. — Чему они там научатся? Курить, пробовать наркотики, материться, драться, воровать, развратничать? Лучше уж тут, в чистоте, молитве, покое. Все равно последние времена настали. Кому сегодня нужны знания детей, их таланты, способности? Никому!»