— Паша, зачем ты так сгущаешь краски? Зачем все драматизируешь? — состояние Павла Степановича начинало передаваться его жене. — Даже если и так: в монастырь. Шли ведь раньше туда люди, и никто не делал из этого трагедии. Помнится, моя покойная бабушка — она глубоко верующей была — рассказывала, что в нашем роду тоже кто-то из монахов был. Или монашек.
— Что ты хочешь этим сказать? — Смагин усмехнулся, исподлобья взглянув на жену. — Зов далеких предков, или как? Что за глупость? Почему же, в таком случае, ты сама, голубушка моя сизокрылая, не подалась в монашки, а пошла за мной?
— Эге, — тихо рассмеялась Любовь Петровна, — куда гам было устоять перед таким орлом! Помню, как запоешь под гитару — девчонки со всех этажей нашей общаги бегут послушать и посмотреть на этакого голосистого «соловья». Позвал меня — вот и пошла.
Смагин улыбнулся.
— Мои предки, в отличие от твоих, были моряками, служили царю и Отечеству под Андреевским флагом, сражались с японцами под Цусимой, один из них оказался даже среди бунтарей на знаменитом броненосце «Потемкине». И что с того? Во мне почему-то не проснулся зов моих предков: отдать швартовы и уплыть в море. Вся моя молодость прошла в тундре, где я искал нефть, лазил по непроходимым болотам, топям, жил среди шаманов, полудикарей, кормил своей кровушкой лютых москитов, мерз вместе с геологами в палатках, жрал сырую рыбу, чтобы не схватить цингу. Вот это моя стихия, а не разные моря и океаны с их штормами, качкой и прочей романтикой. Кому нравится — туда им и дорога, коль так тянет.
— А почему ты не допускаешь, что кого-то тянет не в море, как твоих предков, и не в тундру за нефтью, как тебя в молодости, а в монастырь? — Любовь Петровна старалась сохранить спокойный рассудительный тон. — Согласись: шли ведь зачем-то туда люди, и не единицами, не десятками…
— Шли! — Смагин снова стал резким, схватив жену за руку. — Не знаю, зачем они туда шли, но шли, согласен. Только согласись и ты: все это было раньше, а не теперь, когда на дворе двадцать первый век, когда компьютерные технологии вытеснили последние остатки всякого мракобесия и веры в разные сказки о чудесах.
Тогда было одно, теперь все совершенно другое. Еще немного — и Интернет полностью овладеет не только умами, но и душами людей. Он уже владеет ими. Неужели сама не видишь? Там теперь все: газеты, журналы, бизнес, церкви, знакомства, секс — все! А дальше будет еще больше, чем все.
Он хлебнул теплого чая и задумался.
— Нет, я допускаю: кто-то вырос в глубоко религиозной семье, сохранились какие-то родовые традиции… И себя я не считаю таким уж безбожником, помогаю храмам отстраиваться, восстанавливать, что разрушили. Награду, между прочим, имею за эту помощь. Ты вот ходишь в церковь — ну и ходи, я ничего не имею против. Но когда я не благодаря богатым дядям и тетям, а своим трудом, упорством, ценой всей своей жизни добился признания в обществе, успеха, когда есть солидный бизнес, связи, партнеры, планы, проекты — кому все это передать? Для кого все это? Для чего мы старались, чтобы наши любимые двойняшки получили престижное образование, увидели мир — не комнатушку в студенческой общаге с общим туалетом и душем на весь этаж, а настоящий мир: красивый, счастливый, богатый? Для чего? Чтобы все это сгноить в монастыре? Или отдать монастырю? Не знаю только, что они со всем этим делать будут. Да и нужно ли оно им? Эх, Надька, Надька, ну и удружила ты родному отцу. Удружила, ничего не скажешь. Никогда бы не подумал, что из тебя вырастет такая недотепа, эгоистка. Не думаешь ни об отце, ни о его авторитете, ни о родных людях — ни о ком. Только о себе. Да и о себе не думаешь. Выдумала себе сказку о душе какой-то — и живешь ею…