— Я и не обижаюсь, — Тихомиров голодными глазами посмотрел на вазочку, где совсем недавно была гора печенья. — Мне на запрос отвечать нужно.
— Вот и ответь так, чтобы сто раз подумали, прежде чем тебе запросы посылать. Самих их загрузи работой.
— Это как?
— Да придумай что-нибудь. Например ответь, что по сообщениям личных информаторов, на берегу Клязьмы проводился слёт клуба суицидальных блогеров, имеющий штаб=квартиру в Мытищах.
— Почему в Мытищах?
— Да какая тебе разница? Не понравились Мытищи, напиши про Бирюлёво или Тёплый Стан. Всё что угодно, кроме Новогиреево.
— А-а-а…
— Я там живу.
После чая Андрей Михайлович выставил на стол бутылку вишнёвой наливки, и разговор больше не касался работы. Говорили о жизни, о планах на будущее, осудили современную молодёжь, сошлись во мнениях о всеобщем падении нравов и необходимости второй бутылки… Потом так же дружно и нелицеприятно отозвались о российском кинематографе, отметив редкие исключения, и пришли к выводу, что костры инквизиции погасли слишком рано.
— Вот возьми, Михалыч, попсу, — горячился капитан, — там же любого можно на аутодафе отправлять. Хоть телевизор не включай.
— Ты смотришь телевизор? — удивился Самарин. — Вроде на вид приличный человек, и вот такое признание…
— Не, не смотрю, — помотал головой капитан. — Но категорически осуждаю! Вот видел новогодний «Голубой огонёк»? В средние века за такое… И это правильно!
— Нравятся средние века? — Андрей Михайлович усмехнулся. — Рыцари немытые без страха и упрёка, прекрасные дамы с блохами и вшами, эпидемии чумы и чёрной оспы. Ещё экологически чистая репа и рожь со спорыньёй. И учти, что репа не с мысом, а вместо мяса.
— Плевать! — раскрасневшийся от наливки Тихомиров решительно махнул рукой. — Тогда честнее было. Ухватил бандита за шкирку, и в Разбойный приказ его. Никаких тебе адвокатов, дознавателей и прочих заморочек. Я ведь, Михалыч, в детстве мечтал с преступностью бороться. Ну, как в кино, понимаешь?
— И получается?
— А как же! Пока все бумаги правильно оформишь, любой бандит от старости подохнет. Не-е-е, в древности оно как — вот враги, вот свои. Без полутонов.
Самарин подумал, и достал третью бутылку. В наливке градусов двадцать, сильно напиться не получится, но для поддержания душевной беседы — самое то. Языки развязываются, мысли текут плавно и свободно, в голове приятно шумит, бородатые анекдоты кажутся верхом остроумия, и даже риторические вопросы вызывают непреодолимое желание ответить на них с подробностями и как можно более обстоятельно. Коварная в общем-то штука, эта вишнёвка.
Сам Андрей Михайлович о коварстве наливки знал и особо не налегал, предпочитая угощать несомненно хорошего человека и поддерживать разговор в нужном направлении. И вот наступил момент, когда Тихомиров в порыве воодушевления стукнул кулаком по столешнице и решительно заявил:
— Да если бы мне предложили отправиться в прошлое, я бы ни минуты не раздумывал!
То, что неженатого к своим тридцати годам участкового ничего не держит в двадцать первом веке, Самарин понял давно, но строил на капитана немного иные планы. Впрочем, нужно попробовать, а там уж как получится.
— Виталик, а не пора ли нам ударить по коньячку? — как бы невзначай предложил Андрей Михайлович.
— Обязательно, — с энтузиазмом согласился участковый. — А то этот компот и не берёт совсем. За что будем пить?
— За мечту.
— Хороший тост, Михалыч! Главное, жизненный.
Через час Самарин посмотрел на упавшего лицом в стол капитана, и печально вздохнул:
— Слабоватая нынче на градус молодёжь пошла. А с мечтой я тебе помогу, Виталик.
Андрей Михайлович неторопливо вышел за ворота и окликнул караульных на стройке:
— Эй, есть там кто живой?
Неизменный Филин появился как из-под земли:
— Туточки мы, княже! Сберегаем, стало быть, чтоб урону никакого не случилось.
От старосты явственно разило кислым пивом и луком. Понятно, что караульная служба для него всего лишь благовидный предлог смотаться из дома и выпить в отрыве от вечно недовольной жены. Где только ячмень раздобыли, ироды?
— Зови ещё троих и ступай за мной. Человека одного к себе в деревню заберёте. Но чтоб с вежеством и бережением, мать вашу за ногу! Утром похмеляться не давать.
— Как же так? — опешил Филин. — Нешто мы нехристи какие али звери лютые?
— Поговори у меня тут! — пригрозил кулаком Самарин. — Потом приду и проверю!
В ту ночь Андрей Михайлович долго не мог уснуть. Ворочался, несколько раз выходил на перекур, и задремал уже после рассвета. И знать не знал, что в эту ночь, но пять с половиной веков назад, метался по горнице ещё один человек, и тоже не мог уснуть. Звали этого человека Дмитрий Юрьевич Шемяка, самоназначенный по праву сильного Великий Князь Московский.
Князя мучила бессонница из-за дурных вестей. Точнее, из-за их обилия. Поначалу ничего не предвещало беды, а потом плохие новости посыпались одна за другой. И началось всё с того, что посланную вдогон сбежавшему княжонку погоню побили огненным боем неизвестные людишки. Так бы и бес с ним, с отродьем Василия, пропал и пропал… но видно по попущению диавольскому объявился сей отрок на Клязьме близ Гороховца, и назвался цезарским титулом. Смешно? Оно бы да, посмеяться да забыть, но уже ходят на Москве грамотки прелестные, в коих царь Иван заявляет о возврате к праотеческой старине, и прямо указывает на Дмитрия Юрьевича как на новоявленного Искариота и Святополка Окаянного.
Потом литвины, войны не объявив, Можайск осадили. А ведь совсем было собрался вести войско на Гороховец, дабы поучить мальца уму-разуму. Совпадение?
Дальше ещё хуже. Чтобы избегнуть смуты, послал верных людей в Углич к ссыльному Василию, да в Чухлому к матери его Софье Литвинке, решить вопрос престолонаследия тихо и надёжно, ядами или удавкой. И что? Из Углича ни слуху ни духу, а с Чухломы вернулся единственный думный дьяк Кулёмин, да и тот посечён плетями да лишён языка. Мычит телком голодным, и переломанными пальцами что-то написать пытается. Неужели утекла старая карга? Господи, за что такое испытание?
Дмитрий Юрьевич позвонил в серебряный колокольчик, заведённый на манер немецких земель, и приказал явившемуся на зов великокняжьему спальнику принести сладкого фряжского вина да позвать митрополита Иону для серьёзного разговора:
— Немедля его сюда! Хоть в исподнем тащите!
Юнец в кафтане из ярко-алой парчи замялся:
— Так это, Великий Государь, он того… Этого самого…
— Что там с ним случилось? Живо ко мне его!
— Так это… отъехал Иона давеча в Тверь.
— Куда?
— Может и далее, во Псков али ещё куда.
— Зачем?
— Так это… того самого…
— Ну?
— Как митрополит Евлогий ему анафему провозгласил, так и отъехал.
— Какой Евлогий? Али ты пьян, собака?
— Знамо какой, — смутился спальник. — Царёв митрополит. Который по старине.
— Ах ты пёс! Воровские речи против меня ведёшь? Пошёл вон!
Дмитрий Юрьевич с трудом удержался, что бы не выпроводить болвана пинками. Нельзя. Не простят. Убийство бы простили, но не такое вот умаление чести московского дворянина. Псы смердячие и злонравные…
Нет, неправ княжонок, или кто там за его спиной стоит, называя в грамотках новым Искариотом. Настоящие Иуды вот они, за дверями притаились. Льстят в глаза, выпрашивая милостей, мест и вотчин, а сами ждут часа, когда можно будет с выгодой запродаться сильнейшему.
Не дождутся! Он, Дмитрий Юрьевич, сейчас сильнейший!
— Эй, кто там есть?
— Звал, княже? — в приоткрывшуюся дверь заглянул всё тот же спальник.
— Вина почему не принёс, как я сказал?
— Так это… заутреня же скоро.
— Обойдутся без меня.
— А-а-а…
— Фряжского давай, и скажи там, чтоб старшая дружина собралась.
— Кто?
— Бояре пусть соберутся, дурень. Наследство Василия Васильевича делить стану.