— Нет. Я вообще думала, что у тебя психологический портрет уже готов, раз вы живёте в соседях.
В соседях… Отдаётся эхом, гулким, ужасающим, раздражающим. В голове мысли кусают друг друга, я вскакиваю с места и снова падаю на стул, словно тело живёт своей жизнью и больше мне не подчиняется.
— Какой адрес? — голос мой резко садится, словно холодной минералки литра три выпила.
— Чехова, 55.
Чёрт! Не ошиблась. Да и не могла Дарина мой адрес не знать, столько раз была у меня с ночёвкой, там даже с топографическим кретинизмом можно было б запомнить, а подруга таким не страдает. У неё по устным предметам всегда пятёрки…
Чёрт! Это же как раз новые соседи.
— Милан, всё хорошо? Ты как-то резко побледнела. — участливо касается моего плеча Дарина.
Встаю, а тело всё ещё не слушается. Ноги сами несут меня к Князеву, но ощущения такие, словно наблюдаю за собой со стороны.
— Милана! — безуспешно зовёт меня Дарина и пытается остановить.
Я уже совсем в другом месте. Вот я подошла к своей бывшей парте, вот замахиваюсь, а в следующий момент всю ладонь жжёт укусом крапивы.
По кабинету проносятся охи и ахи.
Пощёчина стала полной неожиданностью и для меня. Руки подрагивают, но я со всей злости, что расплескалась во мне, цежу сквозь зубы:
— Это тебе за аэробику!
Валя, успевшая подскочить на ноги, но не успевшая остановить меня, замирает, бодая взглядом одну меня.
Князев сидит не шелохнувшись, а на его щеке алеет отпечаток моих тоненьких пальцев. Сил я не пожалела! Поделом ему! Но трясёт почему-то только меня, и это бьёт по самолюбию.
Наверное, поэтому я мстительно добавляю:
— Не знала, что у отличников и любимцев учителей такие странные увлечения!
— Как будто тобой можно увлечься, — трёт щёку, хмыкает небрежно и смотрит на меня исподлобья, хоть и снизу вверх.
Класс снова реагирует бурно, но теперь тихими смешками, какофония которых взрывает мне барабанные перепонки. Руки трясутся ещё сильнее. Я вся сжата, как пружина, готовая выскочить из замкнутой коробки, чтоб напугать злыдней.
— Значит можно, раз ты нагло и в тихую подглядывал за моей домашней тренировкой! — усмехаюсь в ответ, выделяя слово «домашней».
Не ты один, Князев, умеешь играть на публику! Там, где ты учился, я преподавала.
Парни у нас в классе правильные, они таких грязных методов не понимают. Помню, как наваляли пацанам из параллельного за то, что те подглядывали за нами, девчонками, в раздевалке. Нам все потом завидовали.
Рус медленно отодвигает стул, ножки противно шкрябают по полу. Морщусь от душераздирающего звука и пропускаю момент, когда лицо Князева каменеет прямо надо мной.
— Ты видела свет в комнате? — прищуривается и шипит с таким же злом, каким я и сама поделиться могу.
Да, яда нам обоим не занимать, друг другу мы всегда рады отдать всё самое «лучшее».
— Окна твоей комнаты выходят на мой балкон? — не поддаваясь на его провокационный вопрос, задаю свой.
Ещё с садика все знают, что подсматривать и подглядывать лучше в темноте, сквозь щёлочку штор, в полумраке. Не подловишь меня, идиот!
Молчит. Испепеляет меня своим чумным взглядом, а скулы сжаты от злобы и ненависти. Я чувствую все его эмоции, ведь воздух вокруг нас наэлектризован, как в грозу, когда зарницы беспощадно разрезают небо.
Вдруг Князев злорадно улыбается, а в глазах его пляшут настоящие черти:
— Нет. — бьёт наотмашь он.
И отчего-то именно теперь до меня доходит, что Князев обыграл. Снова.
Довёл до высшей точки американских горок, где вагонетка замирает, а потом резко столкнул её вниз. В свободное позорное падение. И я лечу так же: в пропасть на полном ходу.
Моё слово против его. Моя истерика и отчаянная пощёчина против его хладнокровия и бескомпромиссной уверенности.
Чувствую себя побитым щенком, которого отхлестали за то, что он тявкнул на хозяйского ребёнка.
— Врёшь! — бессильно шепчу я в свою защиту, а он лишь хмыкает в ответ.