Но в этот раз всё-таки перегиб! Когда-нибудь перемудрит, а нас рядом не окажется, лохпухнётся…
— Разнесёт она, какие мы странные и сумасшедшие. Да, отшил, брат, спасибо! — поправляю куртку, которую Рома просто закинул на крючок.
— И пусть разносит. Ей же хуже. Это ведь неправда. А вот про неё мы уже кое-что да знаем. — поигрывая бровями, отвечает он.
Что-то мне перестаёт нравится его настрой, словно хорька отправили в логово зверя, готового пустить его на шкурки. И тут допетриваю:
— Ты не удалил фотки её аэробики? — громче, чем хотел, негодую я.
— С телефона удалил, как ты и просил. — простодушно отзывается находчивый малый.
И не скажешь, что он родился на пятнадцать минут позже. Обыгрывает меня по всем фронтам. За Ромчиком нужен глаз да глаз, иначе всё сказанное может быть использовано против тебя, никакая презумпция невиновности не поможет. Зря он в науку ударился, нужно было к юрфаку готовиться, а потом в прокуроры.
— Неправильно это. Удали со всех своих носителей.
— Нет уж! Она тебя извращенцем оклеветала на весь класс, а я удали компромат на неё? Принцесска от одной мысли, что у нас есть фотки, может шёлковой стать. Глупо терять рычаги давления.
— Страшный ты человек, Ромчик! — ужасаюсь я, качая головой. Брат принимает мою реакцию за притворство, по себе судит.
Другого и нельзя было ожидать. Когда я рассказывал ему о своей ненависти, должен был просчитать, что брат впишется. И очень даже активно. Так, что не поздоровится обидчикам и клеветникам. Своё обижать мы не даём, с детства научили стоять друг за друга горой, бросаться вместе в пекло, вытаскивать со всех передряг, искать обходные пусть и непролазные пути, но не оставлять брата.
— Ещё какой. Ненавижу, когда трогают моё. — на миг, короткий и неуловимый, становится серьёзным, но потом снова беспечным.
Не играет, так живёт. Легко воспламеняющаяся одарённая натура.
— Если уж за правду, то Милана не так уж была неправа. Смотреть-то смотрели, а у тебя ещё фотки остались. — морщусь.
Рома приближается, кладёт обе руки мне на плечи, жёстко сжимает, чувствую его пальцы даже через рубашку.
— Знаешь, чем хороша правда? — смотрит, как на маленького.
И кто, спрашивается, здесь старше.
— Ну?
— Она у каждого своя. Власовой теперь никто не поверит. А вечерочком я ей ещё вброшу, что наши родители разводятся, вот мы с ума и сходили. Нервы. Отец ещё так удачно подыграл, вышел серее тучи. Взбудоражил её фантазию.
— Нет! — обрубаю. — Родителей не трогай. Не заигрывайся!
Есть то, с чем шутить нельзя. Рома понимает меня без слов, кивает, соглашаясь. Надо же, уломал и переубедил самого Ромчика, красный день календаря!
— Ладно. Прав. Перегибаю. Что-нибудь придумаю другое. — хмурится, но быстро ведёт головой, прогоняя мысли.
— Власова не такая дура, чтоб не понять западню. — не понимаю, почему заступаюсь за выскочку, но девчонка реально не из тупеньких.
Больше напоминает спортсмена, который в Олимпиаде поучаствовать хочет, но к золоту не стремится. Она из тех, кто не использует свой потенциал по полной, словно бережёт. Странная!
— Вот и проверим, есть ли в ней хоть что-то умное, — высокомерно и снисходительно отвечает Ромчик.
Не привык отступать, сдаваться. Прущий напролом танк. Даже минное поле ему не в счёт, готов послать пехоту на передовую, но до цели дойти. Цель оправдывает средства…
— Слушай, как здорово ты вспомнил, что я на месяц отчаливаю… — проведя рукой по волосам, словно застигнутый озарением говорит брат. — Давай я вместо тебя в школу похожу?
Хмурюсь. Мы давно не менялись. Все эти проделки остались в детстве. Хотелось обдурить родителей, но они единственные, кто нас никогда не путал, а других морочить было неинтересно.
Да вот ещё и Власова почему-то сразу просекла.
— Нет.
— Почему? Я скопирую тебя точь-в-точь, комар носа не подточит. Даже буду менее умным. — добавляет последнее простодушно и наивно, словно идёт козырем, не замечая, как больно жалит.