— Умеет красиво писать, оформлять. — поворачиваюсь к нему лицом, говорю громче.
Вспоминаю, как Власова сбегала в канцтовары, что напротив школы, купила ватман, и они с Крыловой уже заполнили одну третью его часть. Я тоже включался, текст придумывал, очень старался не отвлекаться на увлечённых одноклассниц.
Дарина сказала, что привыкла писать под музыку, а наушники забыла, и Милана ей сразу же включила плейлист группы «Любэ». Не хотел бы я видеть своё удивлённое лицо!
До сих пор перед глазами их дружное:
«Эх, ветер, ох, ветер, ветер, ветер-собутыльник,
Ответь, за что мне дали подзатыльник.
Эх, ветер, ветер, ветер-корефан,
Ведь я такой же бывший хулиган».
Я и не знал, что у почтенной группы есть такое в репертуаре. Услышала б Галина Петровна, но она, к сожалению, вернулась на более приличной песне про улочки московские.
О, как они подпевали Николаю Расторгуеву, как перекрикивали друг дружку, подсказывая позабытые строчки. Это было… мило.
Вздыхаю. Нет, не мило!
Несуразно, отвратительно, наигранно. Никак не мило!
— Ау, ты здесь вообще, братан? — Ромка успел встать с кровати, чтобы потрепать меня по щекам. — Ба, да ты горишь. Что с тобой?
— Утомление. Сейчас пройдёт. — убираю его руки со своего лицо, отворачиваюсь ко столу.
Утомление, ага, как же. Поздравляю, Рус, ты уже брату врать начинаешь. Чёртова девчонка!
— Тогда тебе нужно развеяться. Пойдёшь со мной на балкон? — игриво, словно мартовский кот, предлагает Рома несусветное.
Меня бросает в холодный пот. Власова позвала моего брата к себе? Совсем сумасшедшая? У неё же есть «любимый» или она со всеми так легкомысленна, как с Максом?
Чёрт, почему мне вообще всё это важно? С какой стати?! Я словно помешался на несносной липовой отличнице.
В памяти опять всплывает отблеск обиды в глазах Миланы, когда она услышала про липового любимого. Корю себя. Одёргиваю и снова ругаю.
Нужно было сдержаться, как она обуздывала себя весь день.
И в итоге оказалась на коне именно липовая отличница. Я так сильно хотел её обыграть, обставить, что сам споткнулся о зубочистку.
— Так ты идёшь, нет? — заглядывает ко мне в комнату Ромчик, успевший уже сгонять к себе переодеться.
— Нет. — обрубаю на корню.
Слишком много Власовой в моей жизни, в моей голове. На её балконе у меня точно поедет и так протекающая крыша. Хватит на сегодня мазохизма.
— Ладысь, я на диктофон всё равно запишу, потом послушаешь на скорости 2х, как ты любишь, — хохотнув, Ромка отчаливает.
Слышу его разговор с мамой, что-то ей наговаривает, напридумывает и через минуты две калитка с грохотом закрывается.
Откидываю голову на подголовник, прикрываю глаза. Что ж так тошно…
Нет, нельзя заниматься самоедством. Подтягиваюсь на стуле, выпрямляюсь, подкатываюсь к ноуту на столе. Открываю поисковик, вбиваю запрос, включаю ту самую песню Любэ.
Понравилась. Может, и сейчас развеселит.
«Ведь я хотел помочь всем сердцем вроде бы,
За что же мне так врезали по морде?
За что же так обидели, ответь,
Я верил людям, я верил людям, я верил людям. Я ошибся».
Твою налево.
И здесь про жизнь-жестянку. Да ну её… вырубаю музыку.
Встаю из-за стола и устало плюхаюсь на кровать. Накрываю голову подушкой, чтобы не слышать звуки мира. Не слышать мысли.
Уйди из моей голову.
Ну уйди же!
23. Дать шанс
Стук в дверь застаёт врасплох. Не могу привыкнуть, что мама даже сквозь стены может почувствовать что-то неладное.
Убираю подушку, сажусь на кровати, подперев ноги и чуть пригладив волосы, чтоб было моё изнеможение не таким явным.
— Да, мам. — отвечаю, прочистив горло.
Приоткрывает дверь аккуратно, боится потревожить, но глазами своими пронзительными сразу находит меня. Всматривается и только потом делает шаг. Лёгким дуновением пересекает комнату и пристраивается рядом со мной на кровати.