Парочка сладкая, но не приторная, отторжение не вызывает, наоборот, гипнотизирует. И мне совсем не стыдно, что я на неё так нагло пялюсь. Наверное, муж и жена.
Если они сумели сохранить такую пламенную любовь друг к другу, значит и «парнишку» вырастили правильно. Быть может, мне не стоит переживать, и он ничего не успел подсмотреть?
— Утро доброе, соседи. Моя жена вчера устала на работе, не могли бы вы пошуметь чуть попозже? — доносится просьба папы с нашего двора.
Наклонившись чуть ниже, согнувшись в пояснице почти пополам, замечаю растрёпанную голову отца, который вышел наспех одетым. И сейчас стоит прямо около забора, чтобы его было видно влюблённым и трудолюбивым.
— Доброе утро. Извините, мы забылись. — виновато лепечет женщина, наконец поворачиваясь ко мне своим удивительно красивым лицом.
Она явно моложе своего мужа, похожа на Настеньку из фильма «Морозко». Замираю от сказочной красоты, словно никогда в жизни не видела миловидных женщин.
Мама моя тоже необычайно красивая. Но терпкой, взрослой роскошью: много повидавшей, выстрадавшей — знающей себе цену. Соседка же наша словно и не догадывается, как хороша. Она похожа скорее на старшеклассницу, в которую влюблены все подряд, а не на жену или маму.
Погружённая в свои мысли, не замечаю, как парочка исчезает со двора, выполнив просьбу папы. В душе ворочается смутное недовольство, будто помешали ими налюбоваться.
Мысленно щёлкаю себя по носу и закрываю окно на балконе, зашторивая его, чтобы не забыть сделать это вечером. Извини, «парнишка», нового шоу от Власовой Миланы ты больше не получишь!
— А, ты уже встала… — появляясь в дверях моей комнаты, интересуется ещё сонный папа. — Доброе утро, солнце!
— Доброе-доброе! — бурчу, вспомнив, что хотела с ним не разговаривать, показать, как обидел.
Хотя бы денёк. В назидание, так сказать! Мама больше не даст: заметит, и пиши пропало. А я не из бессмертных, чтоб нарываться.
— Умывайся, я пока завтрак доготовлю, — прикрывая рот тыльной стороной ладони, сквозь зевок говорит папа. Он и не заметил моего настроения, а, может, только вид сделал.
— Снова гречка? — уныло спрашиваю я, устав от правильных завтраков.
Когда же наступит заветное студенчество и своё питание…
— Нет, овсянка. — долетает мне с лестницы, и отец спускается вниз.
Заправляю постель, смахиваю все лишние листочки со стола в первую полку, потом приберусь обязательно. Когда-нибудь точно.
Снова контрастный душ, опять зарядка — привычная и любимая рутина. Изменился лишь балкон, теперь он точно скрыт от чужих глаз. Почему-то мысль о том, что за мной мог кто-то подсматривать, подкосила меня. Вот даже на утро оставила её, обычно ничем настолько не перегружаю себя, оставляя в дне вчерашнем.
Надеваю школьную форму, чтобы пять раз не подниматься. Беру сумку с приготовленными тетрадками, учебники давно не ношу — лишние килограммы.
Кто-нибудь из одноклассников обязательно поделится. У нас добрый и дружный класс. На крайний случай: есть у учителя. У нас они тоже добрые и понимающие.
— Утро не задалось? — заметив мой понуро-раздражённый вид, спрашивает мама вместо приветствия.
— Конечно. У нас же каждый день овсянка!
— Не каждый, — снисходительно поправляет мама, не терпящая преувеличений.
Во всяком случае нам как домочадцам их не прощает.
— Милана, ты просила о помощи, а сама не пришла. Мне показалось, дело было срочное. — вдруг она сама меняет тему.
— Уроки были важнее, не всё успевала. — вру я, не моргнув и глазом.
В этой игре у нас с мамой ничья. Друг у дружки учимся искусству выживания в самых сложных условиях, порой даже экстраординарных.
Порой мне кажется, она меня знает, как облупленную, поэтому и принимает все закидоны, будто за чистую монету. Выжидает, когда мне самой надоест, и я, наконец, повзрослею не только в цифрах, но и умом!
— Наш папа успел обмолвиться, — вдруг сдаёт она отца, ещё раз подтверждая, что он ничего не умеет скрыть от жены.
Или пытается ей хоть на ночь рассказать о родной дочери…