Опять она! Прочь из моих мыслей, Власова, сколько можно снимать квартиру без аренды?!
Выскакиваю из сугроба, будто кто-то придал ускорения, быстро отряхиваюсь, чтобы не занести снег домой, у нас в сенях и так всё долго сохнет. Последний раз оглядев улицу, возвращаюсь к себе.
У калитки стопорюсь, так и не научился расправляться с ней одним щелчком, как Милана. Да, мой дом она точно знает лучше геометрии! Улыбаюсь сравнению, вспомнив, как доставал её на уроке, я ведь тогда почти слетел с катушек, перестав себя контролировать и останавливать. Если б не Арсен… Молодец он, да, уже тогда.
Строптивая дверь наконец поддаётся, и я почти вваливаюсь в собственный же двор. Отворяю сени, стряхиваю снег с ботинок, постучав друг об дружку, и вхожу. Дверь домой чуть приоткрыта, и я слышу голос Ромы:
— Переведите и меня! Я не могу больше там учиться! — требовательные нотки превращают просьбу в настоящий наказ. Брат кажется мне сейчас ещё большим ребёнком, чем когда-либо.
О чём он думал, вернувшись домой?!
В лицее очень серьёзный контроль за дисциплиной: когда приехать, что привезти, кого пропустить, как оценить. Всему «бюрократическому», как мы шутили, признавая, однако, что именно с дисциплины начинается успех.
— Ты должен доучиться хотя бы этот учебный год, — твёрдо отвечает ему мама, ни на йоту не усомнившись в своей правоте и власти.
Правильно, нечего давать избалованному спуску, иначе он ещё что-нибудь эдакое придумает, во вред и себе, и нам! Уже хочу сказать это ему в лицо, но следующие слова заставляют остаться в тени и подслушивать дальше:
— Не хочу я, не вернусь в лицей. Задыхаюсь. Всё претит. Ещё и Марго ходит победительницей. Конечно, сумела моими руками сплавить Руслана!
Припадаю к двери, почти не дышу.
— Что это значит? — строго спрашивает мама, по голосу понимаю, что хмурится, оскорбившись за меня.
Она всегда чутко переживает наши промахи или потери. Моё позорное отчисление из лицея стало и её проигрышем, хоть ни разу не дала понять этого, продолжая поддерживать меня как самого надёжного и способного сына, ученика. Но я-то знаю, как расстроил маму.
А теперь, откуда не возьмись это странное признание Ромы. Конечно, мы потрясены, а он тем временем продолжает:
— Я без стука зашёл в учительскую. Как привык! — оправдывается, злясь на свой бойкий и не всегда прилежный нрав. — А там Марго уговаривает учителя отправить на олимпиаду её, а не нашего Руса. Представляешь?!
— И ты не выдержал… — уже догадываясь, что учинил её сын с обострённым чувством справедливости.
— Конечно! Жаль, телефона с собой не было, чтоб заснять или записать разговор. — вспыльчиво тараторит брат, проживая свой тогдашний гнев. — Но я всё высказал, что думал об этих двоих. А Марго лишь рассмеялась, вопрос их был решён, а мне никто бы не поверил.
— На олимпиаду действительно попала она, — задумчиво припоминает мама, как всегда хорошо осведомлённая о внутренней кухне лицея, ведь с детства умело выпытывала у нас почти все подробности наших будней, чтобы держать руку на пульсе. Наверное, все мамы мальчиков такие.
— Да в том-то и дело, что пошли они вдвоём. А обвинили в списывании только Руса. Хотя это именно Марго имеет нужные связи! — выносит безжалостный вердикт Рома, разрушая все мои иллюзии до конца. — А теперь ходит довольная, устранила главного соперника, я-то участвую в других направлениях. Хотел ей нос утереть, продолжить победный марш Руса, но сегодня она чётко дала понять, шансов у меня в минус бесконечность. Гадина завербовала всех, кого нужно! Мам, и это в нашем-то лицее! Делай, что хочешь, не вернусь туда.
Делаю судорожный вдох, который еле пробивается в лёгкие, скованные моим шоком.
Но в голове наконец, спустя почти год с той злосчастной олимпиады по математике, выкристаллизовывается ясность, освобождающая, успокаивающая.
Я разгадал, что произошло, неизвестность, отчаянное желание узнать подробности, но не выпытывать Марго, не клянчить у неё объяснений, убивали изнутри, делали злым, колючим, заставляли цеплять Милану. Предательство обрело причину — оболочку, и мне стало внезапно легче, неопределённость и правда унижает, растворяя в бессильной злобе.