— Выхожу, выхожу. — поворачивая вентиль на холодную воду, отвечаю я.
Контрастный душ никто не отменял, довольно греться, пора охладиться по-настоящему, а не так: под жаром воспоминаний о поцелуях.
— Давай, поболтаем хоть на дорожку, — говорит брат и уходит.
Слышу по шагам: спускается на первый этаж. Мот всегда ходит громко, пятками стучит, как слон. Оказывается, я успела отвыкнуть от его шумливости. Оживлённости явно прибавилось, заглянул во все комнаты, навёл шороху, до моей даже дотянулся, пока только взглядом, но чую, сегодня отчитает.
Да и плевать!
У меня тут такие бабочки в груди поселились, настоящие охотницы, всё теребят, да дёргают за струны эмоций, что совсем не до замечаний. Матвейкин всё равно критикует по делу, может, прислушаюсь. Как знать.
Взбодрившись, но ничуть не уняв сладкую дрожь, выключаю воду, обтираюсь вафельным полотенцем, на чуть влажное тело наношу лосьон и только потом надеваю банный халат. Маленькие радости счастливой Миланы.
Смотрю в запотевшее зеркало на своё разгорячённое лицо: на щеках неестественный румянец, глаза лихорадочно блестят, слипшиеся от влаги ресницы превращают меня в совсем маленькую, трогательную… Принцесску!
Какое противное слово! Говорю сама себе, хочу задним числом снова обидеться, а непокорные смешинки снова распирают изнутри.
Ой, мамочки, нельзя выходить такой к Матвею, он сразу заподозрит неладное, и так поглядывал на меня с подозрением, когда я, вернувшись, ничего не ответила на его взволнованную тираду.
Я, Милана Власова, и не ответила!
Включаю кран, запускаю руки под ледяную воду, потом прикладываю их к горящим щекам. Глубоко вдохнув и резко выдохнув, покидаю зону безопасности. Островок тишины.
Непроизвольно затягиваю пояс халата сильнее, чтоб придать себе стойкости, выдержанности. Нужно вспомнить, как я настраивалась перед важными съёмками. Не думаю, что успела растерять это умение.
— А где все? — спрашиваю удивлённо, обнаружив за кухонным столом лишь Мота.
— Отец устроил маме выходной на двоих. — отвечает, а у самого чертята в глаза пляшут, отплясывают, я б сказала. — Давай, Миланка, будем разговаривать. Сначала ужин приготовим.
— А у нас ничего нет? — прохожу к холодильнику, чтобы достать что-нибудь готовое и просто разогреть.
Где я и где готовка, тоже мне: придумал!
— Есть, но пора бы уже перестать эксплуатировать отца, — поднимаясь со стула, непринуждённо отвечает Матвей, припечатывая меня первым замечанием.
Ну что ж, марафон объявляется открытым!
— Никто его не эксплуатирует… — бурчу, думая, что мой всевидящий и всё слышащий братец пропустит мимо ушей. Ага, пять раз, забыла, как Мот топит за справедливость!
— Очень даже! Постирает, погладит, приготовит. И это при трудоспособной дочери! — фырчит он, доставая глубокую сковородку и зажигая плиту.
— У меня учёба, — исподлобья наблюдая за братом, замечаю в ответ и я.
— У тебя паразитство! Не припомню, чтоб ты в золотые времена каскадёрства так ленилась. — поворачиваясь ко мне, строго говорит он, справедливо припоминая мне удалое прошлое.
— Нас тогда больше было, — дуюсь, не выдерживая серьёзного взгляда Матвея, отворачиваюсь, достаю деревянную доску, ножи. — И я заработала своим горбом на эту лень!
— Твои накопление уже закончились, — огорошивает Мот и, не собираясь щепетильно подбирать слова, продолжает: — Почти год как!
— Не может быть… Папа же… — неверяще всматриваюсь в его глаза, тщетно пытаясь выискать в них обман.
Но Матвея невозможно заподозрить во вранье, он патологический правдолюб!
— Он мне прямо не сказал… — припоминая разговор с отцом, поражённо заканчиваю я.
— И не скажет, он же папа! Мы все молились, чтобы ты восстановилась, воспряла к новым целям. Конечно, родители готовы теперь с тебя пылинки сдувать, но ты-то взрослая деваха, Милан! Возвращайся-ка в свою рабочую колею, и хватит валять дурака, иначе будешь мне каждый день фотки присылать, как убралась, что приготовила. Ты меня знаешь! — сурово и авторитетно допечатывает кодекс на моей совести.