Что-то неуловимо изменилось. Улыбка сползает с моего лица, но Рус достаёт из кармана телефон, и не даёт мне додумать страшное.
— Милан, у отца получится доказать свою невиновность, — начинает сразу с главного, тревожащего.
Всматривается в темноту моего балкона, ведь я не стала включать свет, пусть сегодня будет так: с толикой тайны.
— Я рада, поздравляю! Он… нет, вы все заслуживаете справедливого разрешения дела.
— Мама Вали сказала, что получится выкупить дом, в котором мы жили. И… — осекается, не зная, как продолжить.
— И вам придётся вернуться. — киваю, дополняя то «страшное», чем Рус боится поделиться до конца.
— Нескоро. Ещё будет разбирательство, следствие, установление и подтверждение фактов. Небыстро всё это, но… Да. Отец решил принципиально выкупить наш дом и довести дело до конца.
— Он прав! Имеет право! — подбадриваю, всё ещё не нащупывая повода для беспокойства или огорчения.
Подумаешь, было время, когда мы вообще друг друга презирали, а тут всего лишь жить не рядом.
Или…
— Ты хочешь вернуться в лицей? — спрашиваю, а у самой сердце замирает, так не хочется услышать положительный ответ.
— Нет, нет. Ни за что! Со всем элитным покончено. — отмахиваясь, словно от проказы, отвечает Рус, не понимая, не слыша, какое облегчение срывается у меня с губ. — Просто я… мы… Мы жили ещё дальше, чем Марго.
— Можно подумать, ты школу бросаешь, — чуть ворчливее, чем хотелось, перебиваю я и встаю, чтобы всё-таки включить свет и стать более заметной. Реальной. — Рус, посмотри на меня.
Успев за это время присесть на расчищенное крыльцо, Руслан поднимает на меня свой взгляд, в нём так много эмоций, что я не могу его прочитать.
— Пока не сделаем неделю литературы, никуда тебя не отпущу! — грозно продолжаю я, удивив Князева, который с опозданием, но понимает уловку.
И его искренний смех долетает до меня даже сквозь шумоизоляционные окна.
— Да, Власова, кажется, я понял, почему тебя сегодня все хвалили, благодарили…
— Это ещё тут причём? — недовольно прерываю его воспоминания, не в ту степь норовит уйти. Было и прошло, каждый старался вспомнить приятное, никто не лучше и не хуже, не нужно меня выделять.
— Как? Ты умеешь смущаться? — веселится Рус, подразнивая меня.
Напоминает Матвея. Очень! Неужели в моей жизни будут только похожие на братьев? Закатываю глаза, чуть отворачиваясь, чтобы не заметил, как попал в яблочко.
— Милан, прости! Не смог удержаться… — извиняется, а у самого голос нашкодившего котёнка, который не обещает исправиться.
Ладно-ладно, мы ещё поговорим, главное, что Рус повеселел и чуть успокоился. Значит, миссия моя завершилась удачно!
— Я торопилась, готовила лазанью не для того, чтоб сейчас выслушивать тут всякое… — развожу руками, намеренно избегая насмешливый взгляд соседа.
— А для чего? Что я должен сказать, Милан? — ласковее, гораздо мягче спрашивает Рус, и я поворачиваюсь, чтобы снова присесть около витражного окна.
— Какая я прекрасная, замечательная, самая лучшая. А ты подкалываешь, как Мот! — обидчиво корю я, пытаясь воззвать к совести того, в ком ещё недавно сомневалась.
— Мы любя, — сквозь смех говорит Рус и осекается, понимая, что сболтнул, пытается заретушировать: — А Матвей за что?
Купиться или не купиться на его игру?
Хитро прищурившись, смотрю на этого снежного человека, которого уже прилично заметает распоясавшийся буран. Плечи, шапка, валенки — всё белоснежное. Что ж, на первый раз смилостивимся:
— Да так, в комнате не убираюсь и прочее. И прочее… — только проговорив, понимаю, что и сама раззвонилась совсем не о том.
— А ты в комнате не убираешься? — вцепившись мёртвой хваткой, спрашивает Рус, кто б сомневался, что его заинтересует не «прекрасная, замечательная, самая лучшая».
Ага, я ещё и дома живу, как с прислугой. Точнее жила! Но тебе, Рус, знать об этом необязательно, тогда я точно провалюсь сквозь землю.
Поэтому немыслимыми ухищрениями увожу разговор в другое, безопасное, русло. И болтаю без умолку, пока не замечаю, как ёжится от холода парень.