— Дайте мне черносмородинной наливки, — сказал Бирненшатц.
Он тяжело опустился на скамейку и вытер лоб. Через стекла дверного тамбура он мог наблюдать за входом в свою контору.
— Что вы выпьете? — спросил он у Нэ.
— То же самое, — сказал тот. Официант уходил, Нэ позвал его:
— Принесите мне «Информасьон».
Они молча посмотрели друг на друга, потом Нэ вдруг вскинул руки.
— Ай, ай! — сказал он. — Ай, ай! Мой бедный Бирненшатц!
— Да, — согласился Бирненшатц.
Официант наполнил бокалы и протянул газету Нэ. Нэ посмотрел на дневную котировку курса, скорчил гримасу и положил газету на стол.
— Плохо, — сказал он.
— Конечно. А как, по-вашему, они должны поступать? Все ждут речи Гитлера.
Бирненшатц окинул угрюмым взглядом стены и зеркала. Обычно ему нравилось в этом маленьком прохладном и уютном кафе; сегодня он раздражался, что не чувствует здесь себя хорошо, как раньше.
— Остается только ждать, — продолжал он. — Даладье сделал, что мог; Чемберлен сделал, что мог. Теперь остается только ждать. Будем ужинать без аппетита, а с половины девятого будем крутить ручки приемника, чтобы услышать речь. Ждать чего? — вдруг сказал он, стукнув по столу. — Прихоти одного человека? Одного-единственно-го человека. Дела пришли в упадок, биржа катится в пропасть, у моих служащих голова идет кругом, беднягу Зе мобилизовали, и все это — из-за одного-единственного человека; война и мир в его руках. Мне стыдно за человечество.
Брюне встал. Мадам Самбулье посмотрела на него. Он ей немного нравился; должно быть, он хорош в постели — любит глухо, мирно, с крестьянской медлительностью.
— Вы не останетесь? — спросила она. — Мы бы вместе поужинали.
Она показала на радиоприемник и добавила:
— В качестве пищеварительного средства предлагаю вам речь Гитлера.
— У меня в семь часов встреча, — сказал Брюне. — И потом, откровенно говоря, мне плевать на речь Гитлера.
Мадам Самбулье непонимающе посмотрела на него.
— Если капиталистическая Германия хочет выжить, — пояснил Брюне, — ей нужны все европейские рынки; значит, ей следует силой устранить всех промышленно развитых конкурентов. Германия должна воевать, — с силой добавил он, — и она должна проиграть. Если бы Гитлера убили в 1914 году, мы сегодня были бы в том же положении.
— Значит, — сдавленным голосом спросила мадам Самбулье, — это чешское дело — не блеф?
— В мыслях Гитлера это, может быть, и блеф, — ответил Брюне. — Но мысли Гитлера не имеют никакого значения.
— Он, может, и не решится на войну, — подтвердил Бирненшатц. — Если он захочет, то может помешать ей. Все козыри в его руках: Англия не хочет войны, Америка слишком далеко, Польша следует за ним; если бы он захотел, то стал бы завтра хозяином мира без единого выстрела. Чехи приняли англо-французский план; ему лишь остается тоже принять его. Если бы он дал это доказательство умеренности…
— Он уже не может отступить, — продолжал Брюне. — Позади него вся Германия, и она его подталкивает.
— Но мы-то можем отступить, — сказала мадам Самбулье.
Брюне посмотрел на нее и засмеялся.
— Действительно! — согласился он. — Вы же пацифистка. Нэ перевернул коробочку, и домино выпало на стол.
— Ай! Ай! — сказал он. — Я боюсь умеренности Гитлера. — Вы отдаете себе отчет в том, как это поднимет его престиж?
Он наклонился к Бирненшатцу и зашептал ему в ухо. Бирненшатц в раздражении отодвинулся: Нэ не мог сказать трех слов, чтобы не зашептать с заговорщицким видом, размахивая руками.
— Если он примет англо-французский план, через три месяца Дорио будет у власти.
— Дорио?… — удивился Бирненшатц, пожимая плечами.
— Дорио или кто-то другой.
— А дальше что?
— А мы? — спросил Нэ, снова понижая голос. Бирненшатц смотрел на его большой страдальческий рот и почувствовал, как от гнева горят его уши.
— Все лучше, чем война, — сухо сказал он.
— Дайте письмо, малышка отнесет его на почту.
Он положил конверт на стол между кастрюлей и оловянным блюдом: Мадемуазель Ивиш Сергин, 12, улица Ме-жиссери, Лаон, Одетта бросила взгляд на адрес, но промолчала; она заканчивала обертывать шпагатом большой сверток.
— Вот-вот! — сказала она. — Еще минута! Сейчас закончу, не сердитесь.
Кухня была белой и чистой, как процедурный кабинет. Она пахла смолой и морем.
— Я положила два куриных крылышка, — сказала Одетта, — и немного студня, ведь вы его любите, а еще — несколько ломтиков пеклеванного хлеба и сандвичи с ветчиной. В термосе — вино. Термос оставьте себе, он вам там пригодится.