Борис повернулся к остальным и произнес:
— Все.
Они не сразу отозвались: с внимательным видом они курили. Через какое-то время хозяин сказал:
— Держу пари, ему сломают хребет.
— Думаю, что так.
Хозяин склонился над бутылками и повернул ручку приемника; на какую-то минуту Борису стало не по себе: было ощущение огромной пустоты. Через открытую дверь тихо проникали ветер и ночь.
— Так что он сказал? — спросил марселец.
— В конце он объявил: «За мной весь мой народ, я готов к войне. Выбирать господину Бенешу».
— Приплыли! — протянул марселец. — Значит, будет война?
Борис пожал плечами.
— Что же, — сказал марселец, — я уже полгода не видел жену и двух дочерей. А теперь я возвращаюсь в Марсель и здрасьте: помаши ручкой на прощание и снова в казарму.
— А я, наверное, даже не успею повидать мать, — откликнулся Шомис. Он объяснил: — Я с севера.
— Вот оно что! — покачал головой марселец. Наступило молчание. Шарлье выбил трубку о каблук.
Хозяин спросил:
— Что-нибудь еще будете? Раз уж война — я угощаю.
— Давайте пропустим еще по стаканчику.
Снаружи было свежо и темно, издалека доносилась музыка из казино: возможно, это пела Лола.
— А я там, в Чехословакии, бывал, — сказал северянин. — И оно к лучшему: так хотя бы знаешь, ради чего дерешься.
— Вы долго там пробыли? — спросил Борис.
— Полгода. На лесозаготовке. Я с чехами ладил. Они ребята работящие.
— Так ведь и немцы тоже работящие, — возразил бармен.
— Да, но дерьма в них много, а чехи спокойные.
— Ваше здоровье! — произнес Шарлье.
— Ваше здоровье!
Они чокнулись и выпили, затем марселец заметил:
— Холодает.
Матье резко проснулся.
— Где мы? — спросил он, протирая глаза.
— В Марселе, это вокзал Сен-Шарль, приехали: все выходят.
— Хорошо, — сказал Матье, — хорошо, хорошо.
Он снял с крючка свой плащ и взял чемодан. Он двигался так, словно еще спал. «Гитлер, должно быть, уже закончил речь», — удовлетворенно подумал он.
— Я видел, как тогда, в четырнадцатом году, уходили на войну, — говорил северянин. — Мне тогда было десять лет. Тогда все было по-другому.
— Они хотели идти на войну?
— Ха! Не то слово! Все сверкало! Все пело! Все плясало!
— Да они просто ничего не понимали, — сказал марселец.
— Конечно.
— Зато мы все понимаем, — отозвался Борис. Наступило молчание. Северянин смотрел прямо перед собой. Он продолжал:
— Я видел фрицев вблизи. Четыре года мы были оккупированы. Чего только мы не натерпелись! Деревня была стерта с лица земли, мы целыми неделями прятались в карьерах. Как подумаю, что это снова придется пережить…
Он добавил:
— Но это не значит, что я не поступлю, как другие.
— Что касается меня, — улыбаясь, сказал хозяин, — то я боюсь смерти. С самых малых лет. Но в последнее время я нашел себе оправдание, я решил так: «Что противно, так это умереть. Хоть от испанки, хоть от взрыва снаряда…»
Борис бессмысленно смеялся: они ему нравились; он подумал: «Я больше люблю мужчин, чем женщин». В войне было хорошо то, что она происходила среди мужчин. Три года, а то и пять лет он будет видеть только мужчин. «И я уступлю свою очередь на отпуск семейным».
— Самое главное, — заключил Шомис, — если можешь себе сказать, что жил. Мне тридцать шесть лет, и не всегда было весело. Были взлеты, были падения. Но я жил. Пусть меня хоть разрежут на кусочки, но этого у меня не отнять. — Он повернулся к Борису. — Такому молодому парню, как вы, должно быть, тяжелее.
— Да нет! — живо откликнулся Борис. — Все давно твердят, что скоро война!
Он слегка покраснел и добавил:
— Когда женат, это похуже.
— Да, — вздохнул марселец. — Моя жена мужественная, и потом, у нее есть специальность: она парикмахер. С детьми посложнее: все-таки лучше иметь отца, верно? И все-таки не все же отдают там концы?