«Авторитетные источники в Берлине опровергают все сообщения, которые появились за границей: прежде всего, об ультиматуме, который якобы был адресован Чехословакии Германией с последним сроком сегодня в четырнадцать часов, и кроме того, о так называемой всеобщей мобилизации, которая должна быть объявлена после названного срока».
— Слушай! — закричал Бирненшатц. — Слушай! «Полагают, что эти новости могут только способствовать панике и военному психозу.
Опровергается также заявление, якобы сделанное министром Геббельсом иностранной газете об этом же сроке, ибо доктор Геббельс за последние несколько недель не видел и не принимал ни одного иностранного журналиста».
Бирненшатц еще немного послушал, но голос умолк. Тогда он сделал тур вальса с госпожой Бирненшатц, крича:
— Я тебе говорил! Я же тебе говорил, они пошли на попятную, эти трусы пошли на попятную. Войны не будет, Катрин, войны не будет, и нацистам крышка!
Свет. Четыре стены вдруг возникли между Матье и ночью. Он приподнялся на руках и посмотрел на спокойное лицо Ирен: нагота этого женского тела поднялась до лица, тело забрало его, как природа забирает заброшенные сады; Матье больше не мог отделить его от круглых плечей, маленьких острых грудей, это был просто цветок плоти, мирный и смутный.
— Вас не было скучно? — спросила она.
— Скучно?
— Некоторые считают меня скучной, потому что я не очень активна. Однажды один тип так истомился со мной, что утром ушел и больше не появлялся.
— Я не томился скукой, — сказал Матье. Она легким пальцем провела по его шее:
— Но знаете, не нужно думать, будто я холодная.
— Знаю, — ответил Матье. — Замолчите.
Он обеими руками взял ее за голову и склонился к ее глазам. Это были два ледяных озерца, прозрачных и бездонных. Она смотрит на меня. За этим взглядом тело и лицо исчезли. В глубине этих глаз — ночь. Девственная ночь. Она впустила меня в свои глаза; я существую в этой ночи: голый человек. Через несколько часов я ее покину, и тем не менее, останусь в ней навсегда. В ней, в этом безымянном мраке. Он подумал: «А она даже не знает моего имени». И вдруг он так сильно почувствовал привязанность к ней, что ему захотелось сказать ей об этом. Но он промолчал; слова солгали бы; так же, как ею, он дорожил этой комнатой, гитарой на стене, пареньком, спавшим на раскладушке, этим мгновением, этой ночью.
Она ему улыбнулась:
— Вы на меня смотрите, но вы меня не видите.
— Я вас вижу. Она зевнула:
— Я бы хотела немного поспать.
— Спите, — сказал Матье. — Только поставьте будильник на шесть часов: мне нужно заскочить к себе, перед тем как ехать на вокзал.
— Вы уезжаете сегодня утром?
— Да, в восемь утра.
— Можно проводить вас на вокзал?
— Если хотите.
— Подождите. Мне нужно встать с постели, чтобы завести будильник и потушить свет. Но не смотрите, я стесняюсь своего зада, он слишком толстый и низкий.
Он отвернулся и услышал, как она ходит по комнате, потом она потушила свет. Укладываясь, она ему сказала:
— Бывает, что я встаю во сне и разгуливаю по комнате. Тогда дайте мне пощечину — и все пройдет.
СРЕДА, 28 СЕНТЯБРЯ
Шесть часов утра…
Она очень гордилась собой: всю ночь она не сомкнула глаз и однако не хотела спать. Только сухой ожог в глубине глаз, зуд в левом глазу, подрагивание век и время от времени дрожь усталости, пробегающая по спине, от поясницы к затылку. Она приехала в ужасно пустом поезде, последнее живое существо, которое она видела, был начальник вокзала в Суассоне, который размахивал красным флажком. И потом вдруг в холле Восточного вокзала — толпа. Это была очень разномастная толпа, нашпигованная старухами и солдатами, но у нее было столько глаз, столько взглядов, и потом, Ивиш обожала эту непрерывную маленькую бортовую качку, эти толчки локтями, бедрами, плечами и упорное раскачивание одних голов за другими; было так приятно не одной претерпевать бремя войны. Она остановилась у одной из больших внешних дверей и благоговейно созерцала Страсбургский бульвар: нужно было наполнить им взгляд и собрать в памяти деревья, закрытые лавки, автобусы, трамвайные рельсы, открывающиеся кафе и дымный воздух раннего утра. Даже если они начнут бомбить, через пять минут, через тридцать секунд, они не смогут отобрать у меня это. Она удостоверилась, что ничего не упустила, даже большую афишу «Дюбо-дюбон-дю-бонне» слева, и вдруг ее охватило легкое исступление: нужно войти в город прежде, чем там появятся они. Она толкнула двух бретонок с клетками для птиц, перепрыгнула через порог и ступила на настоящий парижский тротуар. Ей показалось, что она вошла в пылающий костер, это было возбуждающе и зловеще. «Все сгорит: женщины, дети, старики, и я погибну в пламени». Ей не было страшно: «Все равно я боюсь постареть»; от спешки в горле у нее пересохло; нельзя терять ни минуты; столько всего нужно еще раз увидеть — Блошиный рынок, Катакомбы, Мениль-монтан и другое, где она еще не была, как, например, музей Гревен. «Если только они мне оставят неделю, если только они не придут раньше следующего вторника, у меня хватит времени на все. Ах! — страстно подумала она. — Прожить здесь неделю, я буду развлекаться больше, чем за целый год, я хочу умереть, развлекаясь». Она подошла к такси: