— Вот и вы, Ивиш. Вот и вы.
Казалось, он не думал, что говорит. Она ему все же улыбнулась, но тут же заледенела с ног до головы. Он не ответил на ее улыбку; он медленно проговорил:
— Это вы…
Он с удивлением рассматривал ее.
— Как вы приехали? — спросил он более оживленно.
— Поездом.
Она свела кисти рук и сильно сжимала их, чтобы хрустнуть пальцами.
— Я хотел спросить: ваши родители в курсе? — Нет.
— Вы убежали?
— Почти.
— Да, — сказал он. — Да. Что ж, прекрасно: будете жить здесь. — Он с интересом добавил:
— Вы скучали в Лаоне?
Она не ответила: голос падал ей на затылок, как нож гильотины, холодный и бесстрастный.
— Бедная Ивиш!
Она начала беспорядочно теребить волосы. Он заговорил снова:
— Борис в Биаррице? — Да.
Борис ощупью встал, дрожа, надел брюки и куртку, бросил взгляд на Лолу, спавшую с открытым ртом, бесшумно отпер дверь и вышел в коридор с туфлями в руках.
Ивиш бросила взгляд на будильник и увидела, что уже двадцать минут седьмого. Она жалобным голосом спросила:
— Который час?
— Двадцать минут седьмого, — ответил он. — Подождите: я сейчас брошу кое-что в рюкзак, это быстро; потом я буду совершенно свободен.
Он стал на колени у чемодана. Она инертно смотрела на него. Она больше не чувствовала своего тела, но тиканье будильника разрывало ей уши. Вскоре Матье встал:
— Все готово.
Он стоял перед ней. Она видела его брюки, немного потертые на коленях.
— Слушайте хорошенько, Ивиш, — мягко начал он. — Мы будем говорить о серьезном: квартира — ваша; ключ висит на гвозде рядом с дверью, вы будете жить здесь до конца войны. С жалованьем я все уладил: я дал доверенность Жаку, он его будет получать и отсылать вам каждый месяц. Время от времени нужно будет оплачивать мелкие счета: за квартиру, наверно, налоги — хотя, возможно, солдат от них освобождают, — и потом, иногда будете посылать мне посылки. Что останется — ваше, думаю, вам хватит.
Она в оцепенении слушала этот ровный и монотонный голос, похожий на голос диктора. Как он смеет быть таким нудным? Она не очень хорошо понимала, что он говорит, но четко представляла себе лицо, которое у него должно быть: полуулыбка, тяжелые веки, благопристойная степенность.
Она посмотрела на него, чтобы еще больше его возненавидеть, и ее ненависть угасла: его лицо не соответствовало голосу. Он страдает? Но нет, он не казался несчастным. Такого выражения лица она у него никогда не видела, вот и все.
— Вы меня слушаете, Ивиш? — улыбаясь, спросил он.
— Конечно, — ответила она. Она встала. — Матье, покажите мне на карте Чехословакию.
— Но у меня нет карты, — сказал он. — Ах, да! Кажется, у меня есть старый атлас.
Он взял альбом в картонной обложке из книжного шкафа, положил его на стол, перелистал и открыл на странице «Центральная Европа». Цвета были убийственно скучными: только бежевое и фиолетовое. Голубого не было: ни моря, ни океана. Ивиш внимательно смотрела на карту, но так и не обнаружила Чехословакии.
— Он выпущен до четырнадцатого года, — пояснил Матье.
— А до четырнадцатого года Чехословакии не было? — Нет.
Он взял ручку и посреди карты прочертил неправильную и замкнутую кривую линию.
— Приблизительно так, — сказал он.
Ивиш посмотрела на это широкое пространство земли без воды, с грустными красками, на эту линию черных чернил, такую неуместную, такую некрасивую рядом с печатными буквами, она прочла слово «Богемия» внутри кривой линии и сказала:
— Ах! Вот это! Вот это Чехословакия…
Все ей показалось тщетным, и она зарыдала.
— Ивиш! — сказал Матье.
Она внезапно очутилась на диване; она полулежала, а Матье обнимал ее. Сначала она напряглась: «Я не хочу его жалости, я смешна», но через несколько минут она расслабилась, не было больше ни войны, ни Чехословакии, ни Матье; только эти мягкие и горячие руки на ее плечах.
— Вы сегодня ночью спали? — спросил он.
— Нет… — сквозь рыдания ответила она.
— Бедная маленькая Ивиш! Подождите.
Он встал и вышел; она слышала, как он расхаживает по соседней комнате. Когда он вернулся, он снова обрел тот наивный и безмятежный вид, который ей так нравился.
— Я там постелил чистые простыни, — сказал он, садясь рядом с ней. — Постель готова, вы сможете лечь, как только я уйду.
Она посмотрела на него:
— Я… разве я вас не провожу на вокзал?
— Я считал, что вы не любите прощанья на перроне.
— Да, — примирительно сказала она, — но ради такого случая…