Самолет описывал широкие круги над Бурже, черная волнообразная смола покрывала половину посадочной полосы. Леже наклонился к Даладье и крикнул, показывая на нее:
— Какая толпа!
Даладье, в свою очередь, посмотрел; он в первый раз после их отлета из Мюнхена заговорил:
— Они пришли набить мне морду![70]
Леже не возразил. Даладье пожал плечами:
— Я их понимаю.
— Все зависит от службы охраны порядка, — вздыхая, сказал Леже.
Он вошел в комнату с газетами. Ивиш сидела на кровати, опустив голову.
— Так и есть! Сегодня ночью подписали.
Она подняла глаза, у него был счастливый вид, но он замолчал, внезапно смутившись от взгляда, который она на нем остановила.
— Вы хотите сказать, что войны не будет? — спросила она.
— Ну да.
Войны не будет; не будет самолетов над Парижем; потолки не рухнут под бомбами: нужно будет жить.
— Войны не будет, — рыдая, говорила она, — не будет, а у вас довольный вид!
Милан подошел к Анне, он спотыкался, у него были красные глаза. Он дотронулся до ее живота и сказал:
— Вот кому не повезет.
— Что?
— Малыш. Я говорю, что ему не повезет.
Он, прихрамывая, дошел до стола и налил себе стакан. С утра это был пятый.
— Помнишь, — сказал он, — ты однажды упала с лестницы? Я тогда подумал, что у тебя будет выкидыш.
— Ну и что? — сухо спросила она.
Он повернулся к ней со стаканом в руке; у него был вид человека, произносящего тост.
— Это было бы лучше, — усмехаясь, ответил он.
Она посмотрела на него: он подносил ко рту стакан, и рука его мелко дрожала.
— Может быть, — сказала она. — Может быть, это было бы и лучше.
Самолет сел. Даладье с трудом вышел из салона и поставил ногу на трап; он был бледен. Раздался дикий вопль, и люди побежали, прорвав полицейский кордон, снося барьеры; Милан выпил и, смеясь, провозгласил: «За Францию! За Англию! За наших славных союзников!» Потом он изо всех сил швырнул стакан о стену; они кричали: «Да здравствует Франция! Да здравствует Англия! Да здравствует мир!», они размахивали флагами и букетами. Даладье остановился на первой ступеньке; он ошеломленно смотрел на них. Он повернулся к Леже и процедил сквозь зубы:
— Ну и мудаки!
70
Возвращаясь из Мюнхена, Даладье еще с борта самолета увидел огромную толпу в аэропорту Бурже и подумал, что его собираются освистать. Он велел пилоту покружить над аэродромом, чтобы выиграть время и обдумать свое заявление и поведение. Много позже, в 1961 г., Даладье вспоминал об этом эпизоде: «Меня изумила эта огромная толпа, обезумевшая от радости». По некоторым источникам, Даладье сказал не «Мудаки!» а просто «Идиоты!» В любом случае эта история красноречиво говорит о состоянии духа Даладье на пути домой из Мюнхена.