— Алло? — отозвалась она.
— Я хотел бы поговорить с мадам Кузен.
— Это я, — сказала она. — Ну что?
— Они мне отказали, — сказал Жвшш.
— Что? — переспросила она. — Что там?
— Мне отказали.
— Но этого не может быть!
— Мне отказали.
— Во инвалиду, старому рабочему… что они тебе сказали?
— Что я не имею права.
— Как же так? — сказала она. — Как же так?
— До вечера, — сказал Жкнкк
Она повесила трубку. Они ему отказали. Инвалиду, старому рабочему сказали, что он не имеет Прага. «Теперь я буду портить себе кровь», — подумала она. Молодой человек храпел, у него был глупый и поучительный вид. Феликс юпыел, неся на подносе два китайских чая и черный кофе. Он толкнул дверь и вошло солнце, над спящим блеснуло зеркало, затем дверь закрылась, зеркало угасло, они остались одни. «Что он сделал? Где он ходил? Что у него в чемодане? Теперь он заплатит за все: в течение двадцати лет, тридцати лет, если только его не убьют на войне, бедняга, у него призывной возраст. Он спит, он посапывает, у него неприятности, на террасе люди говорят о войне, у моего мужа не будет пособия. Бедные мы, бедные!»
— Питто! — крикнул молодой человек.
Он внезапно проснулся; секунду-другую он смотрел на нее красными глазами, открыв рот, потом щелкнул челюстями, прикусил губы, у него был сметливый к недобрый вид.
— Официант!
Феликс не слышал; она видела его на террасе: он сновал туда-сюда, брал заказы. Молодой человек, потеряв уверенность, хлопнул по мрамору, вертя головой с загнанным видом. Ей стало его жалко.
— Двадцать су, — сказала она ему с высоты кассы.
Он метнул на нее взгляд, полный ненависти, швырнул пять франков на стол, взял чемодан и, хромая, ушел. Зеркало заблестело, порыв криков и жары прорвался в зал, потом наступило одиночество. Она смотрела на столы, на зеркала, на дверь, на все эти такие знакомые предметы, которые не могли больше удержать ее мысль. «Начинаешь, — подумала ста, — сейчас начну портить себе кровь».
Он был обрызган светом. Кто-то направил на него сбоку карманный фонарик. Он навернул голову и чертыхнулся. Фонарик парил на уровне земли, Шарль заморгал. Фонарик светил спокойно и неумолимо, это было неприятно.
— Что такое? — спросил он.
— Да, это он, — сказал певучий голос.
Женщина. Продолговатый сверток справа от меня — это женщина. На миг он почувствовал удовлетворение, потом с гневом подумал, что она осветила его, как предмет: «Она провела по мне лучом, как будто я просто стена». Он сухо проронил:
— Я вас не знаю.
— Мы часто встречались, — сказала она.
Фонарик погас. Шарль остался ослепленным, фиолетовые круги вращались у него перед глазами.
— Я вас не вижу.
— А я вас вижу, — сказала она. — Даже без фонарика. Голос был молодой и красивый, но Шарль не доверял ему. Он повторил:
— Я вас не вижу, вы меня ослепили.
— А я вижу в темноте, — гордо сказала она.
— Вы что, альбинос? Она засмеялась.
— Альбинос? У меня не красные глаза и не белые волосы, если вы это имеете в виду.
У нее был резко выраженный акцент, придававший всем ее фразам вопросительную интонацию.