Кончилось все внезапно, словно гигантский миксер вдруг выдернули из розетки. По инерции вихрь продолжал крутиться еще некоторое время, а потом стал распадаться и оседать. Черный снегопад вывалил на землю не только то, что собрал: пыль и траву, но и множество непонятных вещей: целую россыпь кристаллов разного размера – снежно-белых, зеленоватых, прозрачных; серебристые, восьмиугольные, мелкоячеистые пластины, напоминающие вафли, непонятным образом держащиеся слоями по три штуки, хотя между пластинами не было абсолютно ничего и туда совершенно свободно можно было засунуть пальцы; связки обугленных и оплавленных кабелей или чего-то сильно их напоминающего; мыльные пузыри, на поверхности которых то и дело вспыхивали радужные всполохи, разлетевшиеся и зависшие в снова ставшем неподвижным воздухе на разной высоте и прочее. Кажущаяся невесомой их поверхность была настолько прочной, что без труда выдерживала удар любой силы и не позволяла проткнуть себя иглой.
Чем были все эти предметы, выброшенные в отстойник неизвестной силой Бог знает откуда? Можно ли их как-то использовать? С ответами на эти вопросы можно было повременить. Сначала артефакты надо было собрать. Чем и не преминула заняться быстроногая орда китайцев. Подданные самозваного императора рассыпались по окрестностям, как горох, методично собирая каждый обломок, роясь в пыли, будто фокстерьеры, преследующие лису в норе, накидывая сети на едва заметно дрейфующие в воздухе мыльные пузыри.
Немолодой китаец, оставшийся рядом с крепко связанными пленниками, потирал, видимо, ушибленную в схватке спину, боязливо поглядывая на товарища Сунлиня. Подкравшегося сзади Парамошку он и вовсе не заметил. Индеец ловко ухватил китайца за тощую косицу и, запрокинув его голову назад, вонзил несчастному в шею острый осколок прочной пластмассы. Зажатый смуглой Парамошкиной рукой рот так и не издал ни звука. Брызнувшая поначалу фонтанчиком кровь по мере проникновения осколка все глубже забулькала и полилась спокойной рекой, заливая хилую грудь и судорожно царапающие индейца жилистые руки. С невозмутимым лицом индеец спокойно наблюдал, как закатились глаза хладнокровно зарезанного им человека, безвольно упали руки, подкосились ноги и обмякло ставшее вмиг тяжелым кулем тело. Бесшумно и быстро опустив китайца на землю, Парамошка с кошачьей грацией перепрыгнул через труп и присел у лежащего крайним в ряду связанного Никитки.
Выкатив глаза, тот в ужасе забился, как вытащенная на берег рыба, и замычал что было сил, уже представляя неизбежное – как окровавленный, самодельный нож вонзается в его беззащитное горло, а он даже заорать не может. Рядом, гневно суча ногами, крутился Никимчук, грозя привлечь ненужное внимание к происходящему Индеец засунул поглубже кляп в разинутый Никиткин рот и, сжав поудобнее осколок пластмассы, принялся пилить веревки, стягивающие запястья юноши. Осознав, что резать, как барана, его не собираются, тот престал брыкаться и замолчал. Облегченно выдохнули и остальные пленники. Теперь всеми полностью завладела другая мысль: «Только бы нас не заметили раньше времени.» Парамошка делал свое дело споро. Однако, как это часто бывает в критических ситуациях, время тянулось нестерпимо медленно. Вот уже Иван Петрович потирал затекшие руки, Андрей распутывал опутанные щиколотки, все еще с некоторым опасением посматривал на острый осколок в руках индейца Эдуард Петрович, нетерпеливо ерзал оказавшийся последним Вовчик. Они почти успели освободиться, когда произошло неизбежное – их заметили. Пронзительный крик одного из китайцев заставил его собратьев побросать все дела и нерешительно сгрудиться шагах в десяти от бывших пленников. Подойти ближе они не решались. Шестеро свободных, взрослых мужчин, один из которых – перемазанный кровью дикарь с самодельным ножом, злые, как черти и готовые защищать свою жизнь, кардинально меняли расклад.