Сейчас ему хотелось рассказывать, пить лимонад в тени магазина и говорить, говорить без конца. Спешить было некуда. Когда он приходит домой, тесный и сухой дворик залит солнцем, в комнатах никого, кроме усталой молодой служанки и шестилетней дочки, которую оставила ему сбежавшая жена. Девочка перенесла дифтерит, сейчас потихоньку поправляется; сидит в белой операционной на деревянной кушетке, с перевязанной шейкой, сидит и играет со старой скрипкой, которую служанка нашла на чердаке.
Это скрипка доктора. Когда-то в свое первое лето в Ракитном он еще играл отрывки из Мендельсона. Целая толпа собиралась вечерами под открытым окном. Слушали и восхищались: «Играет, как великий музыкант». А теперь у скрипки сломан гриф и осталась только одна средняя струна, пересохшая и вытянутая. Из такой скрипки звука не извлечешь, отыграла свое скрипка доктора Грабая.
Аншлу Цудику было неловко, что доктор все не убирал руку с его плеча. Но он лениво усмехался и скептически посматривал на доктора. «Якобы душа нараспашку, а сам тот еще жук, этот доктор. Рассуждает тут о мироздании, а копейку-то ценит небось. По слухам, у него тридцать тысяч в банке в городе».
Доктор между тем рассказывал, что после университета он четыре года подряд не снимал студенческой тужурки. Партия посылала его из города в город, и он произносил одну блестящую речь за другой. И всюду, куда бы он ни приезжал, он видел перед собой полный зал, в котором он не знал никого, но его, доктора Грабая, знали все.
И вот однажды летом он приезжает в большой город. В первый же вечер он должен выступать. Зал переполнен, как всегда. Много молодежи, парни, девушки, и одна девушка провожает его после выступления. Красивая, стройная девушка, выше него на целую голову. Они спускаются с третьего этажа, на лестнице темень, электричество отключили. Они весело болтают. Вдруг он поворачивается к ней, обнимает ее и целует…
Но почему доктор вдруг спохватился и замолчал? Может, эта девушка стала его женой, той, которая два года назад сбежала, а теперь хочет приехать посмотреть на ребенка? Во всяком случае, его жена тоже стройная, красивая и намного выше полноватого доктора Грабая, на голову выше.
Доктор молчит. Ставит локти на стол и смотрит перед собой, на площадь. Аншл Цудик тоже смотрит. И вдруг они замечают, что совсем близко мимо них идет Ханка Любер в белой шляпке и белом летнем платье. Она несет что-то увесистое, завернутое в платок, и, кажется, старается, чтобы никто не обратил внимания на то, как ей тяжело нести. Увидев доктора и Аншла Цудика, она попятилась было назад, точно хотела скрыться, растерялась, но тут же совладала с собой, слегка улыбнулась всем сидевшим за столом перед магазином и пошла дальше по центральной улице, ведущей прочь из города.
По-прежнему стояли сухие, знойные дни. Солнце пекло. В эти дни Ханка дважды побывала в лесу, дважды носила туда статуэтку Мейлаха, завернутую в платок. И оба раза не заставала Хаима-Мойше, на его двери висел замок, и оба раза Ханка чуть не умерла от жары. Ее юное круглое личико пылало, на висках и верхней губе выступили капельки пота. Обмахиваясь рукой, она беседовала с женой Ицхока-Бера о ее муже, о болезни и домашних заботах. Она была благодарна ей за то, что та не спрашивала, зачем Ханка приходит в лес.
Почему жена Ицхока-Бера не лечится как следует? Есть ведь и другие средства, кроме банок и горчичников.
Пахло мазанкой с глинобитным полом, и целебными травами, и свежим зеленым камышом, постланным под ноги у кровати, и было странно, что в такую жару на окнах висят лишь короткие красные занавески.
Наконец Ханка решила оставить Хаиму-Мойше записку, мол, она приносила ему маленькую статуэтку Мейлаха; она считает, что статуэтка принадлежит скорее ему, Хаиму-Мойше, чем ей, все-таки он был самым близким Мейлаху человеком; она уверена, что родственник мадам Бромберг, студент, не будет возражать; она хотела бы подарить статуэтку Хаиму-Мойше на день рождения, но не знает, когда он родился, и никто в Ракитном не знает.
Перечитала написанное и вдруг испугалась: как же так, она пишет записку Хаиму-Мойше! Мало того, у нее просто ужасный почерк! Странно, что она прежде не замечала, какой у нее отвратительный почерк, и только сейчас это поняла…
Она порвала записку и оставила статуэтку жене Ицхока-Бера. Бледная от волнения, Ханка попросила ее передать Хаиму-Мойше, что приглашает его к себе домой. Если можно, пусть придет в начале недели.
XV
В начале недели под горой, в старом городе, загудела летняя ярмарка. Она началась в воскресенье и продолжалась три дня.