Перед талибом на тростниковых циновках сидело много детей. Мне кажется, их было не менее сорока. Мы теснились на этих циновках, прижавшись плечами друг к другу.
Нам было очень неудобно. К концу занятий у нас на ногах появлялись отпечатки тростниковой циновки.
Уафа прошептала:
— Уарда, я не могу больше сидеть.
Я попыталась незаметно подсунуть свою маленькую руку под ногу сестры, чтобы тростник не так больно впивался в ее нежную кожу.
Тресь! Талиб заметил это, и его бамбуковая палка тут же стукнула меня по голове. Я моментально включилась в общее бормотание суры 107 «Аль Ма’ун», «Помощь»:
Я произносила стихи громко, потому что не любила талиба. Разве он в прошлую пятницу перед обеденной молитвой салат аль-джума не получил от соседки большую миску с кускусом, блюдом из манки с толстыми кусками мяса? Разве мы все не думали, что нас ожидает вкусный обед? И разве это не он ужасно унизил нас, бедняков?
— Дайте эту еду детям, сиди талиб! — сказала соседка. — В Коране сказано, что они заслуживают нашего милосердного подаяния, ибо именно они принимают его с чистым сердцем.
Талиб поблагодарил ее и поставил перед собой большую деревянную миску с целой горой кускуса, от которого поднимался пар. У нас, детей, потекли слюнки, когда запах еды заполнил помещение.
— Ага, — сказала Уафа, — сегодня будет садака.
Садака — это милосердное подаяние по пятницам, которое богатые мусульмане раздают своим бедным единоверцам. Пятница — это такой день, когда даже в самые плохие времена мы наедались досыта. Мы ходили по нашей улице и смотрели, не выставил ли кто еду перед своей дверью.
— Подходите, — сказал талиб, — по очереди!
Мы выстроились перед ним, протянув руки ладонями вверх. Он брал ложку кускуса, предварительно выбрав из него мясо для себя, и шлепал манку без мяса на ладони своим ученикам. Дети, стоявшие впереди меня, быстро убегали с кускусом на свои места. Я еще удивилась, почему некоторые из них плакали.
Но потом пришла моя очередь. Я протянула свою маленькую ладошку. Талиб с длинными ушами взял свою ложку. Он слепил шар из горячего пахучего кускуса и вывалил его мне на ладонь.
Нестерпимый жар тут же пронзил мою руку. Ладонь горела так, что у меня на глазах выступили слезы. Я собралась было перебросить кускус из одной руки в другую, чтобы уменьшить боль. Но затем я заметила насмешливый взгляд талиба и решила не доставлять ему этого удовольствия. Я сжала зубы и понесла горячую еду в руке на свое место на тростниковой циновке. Затем я запихнула шар в рот. Еда обожгла мне губы, язык, всю слизистую оболочку рта. Я проглотила кускус и почувствовала, как боль пошла через горло глубже в мое тело, пока не затихла где-то в кишках.
Я посмотрела вперед, на талиба. Я едва могла рассмотреть его лицо из-за слез, застилавших мои глаза. Но я надеялась, что он увидел, как я его ненавидела в этот момент.
Когда я вернулась домой, то ничего не рассказала матери о подлости талиба. Мать стала не такой, как раньше. Она больше не смеялась, лицо ее было заплаканным, и песен она больше не пела. Поначалу я думала, что причина в том, что у нас теперь нет радиоприемника. Но сердцем чувствовала, что дело тут в другом: мама была несчастной. Она уже не любила отца. Ее тяготил этот брак. В ее глазах я видела смерть, которая пока еще не пришла за ней.
Конец
Летом 2003 года нам с Асией удалось получить на руки документы судебного дела моего отца. На них был указан номер — 725/1399. 725 — это порядковый номер дела, а 1399 — год по исламскому летосчислению, соответствующий 1979 году по европейскому календарю.
Служащие суда сначала не хотели давать нам документы в руки.
— Это ужасный случай, — сказал один из них, — это не для женщин.