— Все закончилось, — успокоила меня Саида. — Сейчас будет самое лучшее.
Мужчина вытащил свой кошелек, вынул оттуда купюру, поклонился и в знак благодарности приложил руку к сердцу. Купюру он уронил на землю. Затем он исчез.
Саида со всех ног помчалась вниз по лестнице и схватила деньги. Это была купюра в сто дирхамов.
— Смотри, — сказала она, — сто дирхамов ни за что.
И она рассмеялась.
А мне было не до смеха. Позывы к рвоте были такими же сильными, как тогда, когда учитель плюнул мне в рот.
Я поклялась себе, что таким способом никогда не заработаю ни дирхама. То, как возбуждался этот мужчина, глядя на белые ноги моей подруги, показалось мне бесчестным, постыдным, шокирующим и противным.
Я понимала, что ей нужны карманные деньги. Однако у меня во рту остался противный привкус, который не исчез даже вечером, после того как я почистила зубы.
Море
Когда мне было двенадцать лет, мы заболели чесоткой. Все дети в нашей семье непрерывно чесались из-за зуда, причиняемого чесоточными клещами, которые откладывали яйца в нашу кожу. Дядя Хасан очень нервничал. Он боялся заразиться.
— Вон отсюда! — кричал он нам утром, на рассвете. — Идите к морю, искупайтесь, это полезно для кожи. И не возвращайтесь, пока не стемнеет.
Он дал нам едкий желтый серный раствор, которым мы должны были намазывать друг друга. Затем он выгнал нас на улицу. По дороге в порт мы пели любимую на тот момент песню Джамили «L’italiano» Тото Кутуньо. Мы не понимали слов, потому что никто из нас не говорил по-итальянски, но мелодия крепко засела в наших головах.
Мы избегали оживленных улиц в центре города, боясь, что люди увидят нашу изъеденную клещами кожу и станут смеяться над нами. Мы добирались до порта закоулками. Пляж там был не очень хороший: воняло протухшей рыбой, и, чтобы добраться до чистой воды, приходилось иногда нырять под липкий слой мазута. Но тот пляж имел три преимущества: там, кроме нас, почти никого не было, затем, если становилось скучно, можно было наблюдать за большими кораблями, подходившими к причалу, и, кроме того, там были киоски с дешевой едой, а возле них всегда можно было найти отбросы, которыми мы наедались досыта.
Я не попрошайничала, но в обеденное время так назойливо шныряла вокруг столиков кафе, что официанты постоянно прогоняли меня.
— Сир ф’альк! — кричали они. — Пошла вон!
— Я хочу есть, пожалуйста, дайте мне остатки еды!
— Нет ничего, убирайся, ты мешаешь нашим посетителям!
Затем я быстро хватала пригоршню картошки фри или кусок хлеба и убегала, чтобы поделиться добычей с сестрами, пока официанты не начали швырять в меня камни или чужие дети постарше не отняли у меня еду.
У меня не было своего купальника, и я вынуждена была надевать чужие, принадлежавшие моим кузинам и уже не подходившие им. Мне было довольно трудно плавать в купальнике, который был мне слишком велик. На каждой волне он сползал с меня, и мне приходилось завязывать его узлами, чтобы он стал поуже.
Наверное, я со своей воспаленной кожей, огромными глазами на исхудалом лице, всклокоченными вшивыми волосами и худеньким телом, терявшимся в огромном купальнике, была похожа на бездомного ребенка. Иногда я замечала, что туристы с жалостью смотрят на меня. Мне было стыдно перед этими светлокожими чистыми людьми, так вкусно пахнущими солнцезащитным кремом и чем-то очень ароматным, которым они прыскали себе под мышками. Уже намного позже кто-то объяснил мне, что это дезодорант. У нас дома ничего подобного не было. У нас даже не было геля для душа, шампуня или зубной пасты. Я мыла голову «Тайдом», средством для стирки. А в нем содержалось столько отбеливателя, что мои черные волосы становились седыми. Зубы мы чистили древесным углем.
Мне очень хотелось поближе познакомиться с этими светлокожими людьми и их детьми, которые часами лежали на пляже, не заходя в воду. Вместо этого они неутомимо строили замки и целые города из песка. Тихо и осторожно я подкрадывалась к этим детям, которые ковырялись в песке своими красивыми пластмассовыми лопаточками и, по всей видимости, обладали неограниченными запасами сладостей и лимонада.
Я сжималась в комочек, но в голове строила предложения на французском языке, чтобы заговорить с этими детьми. Может, сказать им: «Бонжур, мадемуазель»? Или «Салам алейкум» по-арабски? Я не могла решиться и предпочитала не говорить ничего. Я не знала, как отреагируют эти люди.