Лодка ушла. Позже море вынесло меня на берег. Ему не нужна была моя жизнь.
Оно было на моей стороне.
Моя тоска по Атлантике становилась все сильнее. Я вспоминала дни, проведенные вместе с матерью на пляже. Она боялась волн и их силы. Мне кажется, что я пыталась преодолеть страх, сковывавший мою мать, тем, что я сознательно подвергала себя опасности. Я хотела доказать, что я — сильнее, чем она, что я — не жертва, что я не хочу идти ее путем, ведущим к смерти. Море делилось со мной своей энергией. Оно помогало мне выносить судьбу моей семьи.
Как только мой нос улавливал запах соленой воды, как только я ощущала песок под ногами и слышала шум волн, я чувствовала, что освобождаюсь от тяжести своего прошлого. Вода уносила мое прошлое далеко-далеко в бесконечность океана, она окутывала мое будущее покрывалом из морской пены и оставляла меня наедине с настоящим.
Мне это нравилось. Я. Сейчас. Только я и море. С пляжа я возвращалась сильной и бесстрашной, как мужчина. Я выучила несколько боевых приемов и была уверена в себе. После того как я коротко подстригла волосы, я стала похожа на мальчика, и до того как кто-то начинал мне угрожать, я угрожала ему.
Если кто-то начинал приставать ко мне, я тут же нападала на него, Скоро мальчики поняли, что со мной шутки плохи, и ко мне больше не приставали. За это меня очень любили приличные девочки моего возраста. Если они шли куда-то вместе со мной, то с ними ничего не могло случиться. Девочки менее приличные избегали меня, потому что мое присутствие мешало им знакомиться с мужчинами.
Я чувствовала, что моя агрессивность защищает меня. Однако вместе с тем она не давала мне завязать отношения с хорошими людьми. Все боялись меня. Почти все.
Однажды, когда мне уже было тринадцать лет, ко мне на пляже стал приставать мужчина. Было десять часов утра, я лежала и читала учебник.
— Ты что тут делаешь?
— Учу уроки.
— Ага, так это называется учить уроки? Ах ты маленькая шлюха…
Мужчина был очень злобным. В руке у него был пластиковый пакет. Когда он поставил пакет на песок, я подумала, что он сейчас вытащит нож и порежет мне лицо. Мысли бешено проносились у меня в голове. Смерти я не боялась, боялась унижения.
— Иди вперед, за дюны, — сказал мужчина, — и не оборачивайся. Я пойду следом за тобой.
Лицо мужчины было обожжено солнцем, и на нем виднелись шрамы от ножа. Верхняя губа распухла, глаза красные. Он был раздет до пояса и пьян.
— Я школьница, — сказала я, — оставь меня в покое.
Мимо нас проходили отдыхающие. Я замечала по их глазам, что они понимали, в какой опасности я нахожусь. Но я замечала и то, что они боятся. Никто не собирался помочь мне.
— Мне кажется, ты из хорошей семьи, — сказала я. — Неужели ты хочешь опозорить себя грехом насилия над маленькой девочкой?
Мужчина выругался:
— Хватит болтать! Иди за дюны, или я тебя прикончу!
Я понимала, что не смогу убежать, не бросив тут свои учебники. Но этого я не хотела ни в коем случае. Учебники — это мое будущее. Я должна была учиться, очень много учиться, чтобы выбраться из своего несчастного положения.
Я продолжала разговаривать с мужчиной. Мой голос был спокойным, хотя сердце колотилось от страха. Этому я научилась дома: не проявлять чувств и не показывать страха. Никогда.
В конце концов мужчина сдался:
— Я сейчас отвернусь и посмотрю на море. И если ты еще будешь тут, если я увижу тебя на этом месте, где ты сейчас сидишь, то ты — моя.
Мужчина отвернулся. Кровь в моих ушах зашумела громче, чем прибой. Я схватила свои учебники и помчалась изо всех сил. Прочь. Домой. В безопасность. Я ни разу не оглянулась.
Я никогда больше не видела этого мужчину.
Позже в колледже я часто пропускала занятия и вместо них ходила на море. У моей умной сестры Рабии была тетрадь, куда она записывала стихи, короткие рассказы и мудрые мысли — на французском и арабском языках. Я брала эту тетрадь с собой и буквально зачитывалась ею. Тексты Рабии были очень сложными, она описывала нашу тяжелую жизнь в символических картинах, которые понимали только мы, но не наши двоюродные братья. Меня успокаивало то, что я читала рассказ о своей судьбе, изложенный в литературной форме, словно это была чья-то другая жизнь. Она была мне близка, потому что речь все же шла обо мне. Но в стихах и историях Рабии моя боль отделялась от моей души и оставалась лишь только в мыслях. Я читала о ней так, словно это была судьба чужой семьи.