Между тем серьезные ученые утверждают, что берберы, возможно, являются потомками германцев, которые во время великого переселения народов прошли через Италию до Северной Африки. Я не знаю, правда ли это, но когда я сравниваю берберов и швабов, то мне это кажется весьма вероятным.
Автобус выехал из Агадира перед рассветом, так что уже в десять часов утра мы были в Сафи. Мы поспешили к тюрьме, окруженной высокой неприступной стеной. Возле входа уже толпились родственники заключенных, ждущие, когда их пропустят внутрь. У деда с собой была пластиковая сумка со свежим хлебом и жареной рыбой для отца, но мы не смогли передать то, что привезли с собой. Тюрьма была закрыта.
— Приходите завтра, — сказали надзиратели.
Дед очень сильно возмутился.
— У меня с собой рыба для моего сына, — кричал он и настойчиво тряс рыбой, — и хлеб! Это же все испортится!
Однако надзиратели не позволили уговорить себя, поэтому мы пошли на пляж и съели все сами. После этого дед разыскал дешевую гостиницу. Она была настолько дешевой, что там даже не было кроватей. Мы спали прямо на полу. Но зато в комнате был туалет.
Я была рада, когда мы наконец-то смогли улечься на соломенные циновки. Я не знала, о чем говорить с дедом.
Он снова и снова повторял одну и ту же фразу:
— Мне очень жаль, что вы должны терпеть тетю Зайну, но вы же знаете, что я тоже ничего не могу сделать.
Для меня все это было пустой болтовней. Конечно же, дед мог бы хоть что-то предпринять! Он был богат, и, в конце концов, он был отцом дяди Хасана. Но, очевидно, он ничего не хотел делать, и, по моему мнению, лучше бы он вообще об этом не говорил. Я не решилась сказать ему это. Он ведь все-таки был дедом, то есть персоной, которая заслуживает уважения, если даже все делает неправильно.
Кроме того, дед еще и плохо слышал. Разговаривая с ним, приходилось все время кричать, иначе он не реагировал. Но, с другой стороны, он слышал все, что не предназначалось для его ушей.
После одного из наших громких разговоров я сказала Джаберу:
— Эй, этот тип настолько богат, что спокойно мог бы сходить к врачу, полечить свои уши.
Дед тут же возмутился:
— Ну-ну, я все слышал.
Возможно, дело заключалось в том, что и с Джабером нельзя было общаться шепотом. Когда он был еще маленьким ребенком, у него часто случалось воспаление среднего уха, а сейчас он уже и оглох на одно ухо.
Дед был настоящей пилой для нервов. Он не только с размахом растрачивал наше наследство, но еще очень любил опрыскивать всех гостей, которые заходили в его дом, дешевым одеколоном. Это до сих пор еще делают старые люди в деревне в знак гостеприимства. То же самое вытворяет особенно любезный персонал на бензоколонках. Не успеешь расплатиться, как — шшшт! — на тебя летит целое облако дешевого «Рев д’Оз», одеколона «Золотая мечта». Последний раз такое случилось со мной летом 2003 года, когда я посетила своего дальнего родственника, дядю, в Фаске, родном селении моего деда. Несмотря на мой протест, дядя опрыскал меня одеколоном.
Но сейчас дед жил в городе. Он не доверял банкам и хранил капитал в наволочках подушек и под коврами. Это было глупо, потому что он время от времени приглашал к себе домой шустрых мальчиков, которые воровали у него подушки, набитые деньгами, как только он, удовлетворенный, засыпал. Но больше всего меня выводило из себя то, что он постоянно говорил, как мне повезло.
— У тебя такое везение, что с ним можно ломать камни, — повторял он, когда я время от времени посещала его. Про себя я думала: «Дед, тебе ли не знать, что мое счастье и мое везение умерло вместе с мамой, твоей невесткой».
На следующий день дед разбудил нас сразу же после восхода солнца и погнал к тюрьме. Мы зашли на базар и снова купили жареную рыбу для отца. Хотя еще было очень рано, но уже целая толпа родственников стояла перед входом в тюрьму. Надзиратели записали фамилии, затем исчезли за воротами.
Я стояла среди женщин, увешанных пакетами с продуктами для родственников, среди худых мужчин в джеллабах с целыми блоками сигарет «Каса» и среди хныкающих детей, хотевших проведать своих отцов или дядей.