Рассказ Жаждущего оказался более впечатляющим. Он никогда не занимался колдовством, не имел никакого отношения к магии. От рождения он чувствовал Запах Смерти — черную составляющую души человека. Убивая, освобождая душу от бренной оболочки, он воспринимал эту составляющую как запах. По крайней мере, так он объяснял свою неодолимую тягу к убийствам. Жажда Запаха Смерти. Он рассказывал, низко опустив голову, делая долгие паузы. За время рассказа он несколько раз залпом опустошал свою рюмку ликера. Викториан едва успевал подливать. И еще: Жаждущий не мог смотреть нам в глаза. Он исповедовался, так как мы были для него единственными людьми, способными выслушать и понять его исповедь.
До этого я не слышал ничего об убийствах, и теперь, вслушиваясь в каждое слово Жаждущего, сидел пораженный. Мог ли этот человек убивать так, как он говорил? Был ли он тем чудовищем, каким рисовался? Этот красивый юноша, его тяга к скальпелю… И тут у меня возникло ощущение, что Жаждущий что-то недоговаривает; что правда во сто крат хуже. В голове у меня завертелась мысль о Джеке Потрошителе… Может, он был Посвященным в Искусство?
Колдун улыбался. Он смотрел на Жаждущего, слушал рассказ о вспоротых животах, расчлененных телах и улыбался, наслаждаясь смущением своего гостя. На мгновение я подумал, что Викториан — сумасшедший. Следующей мыслью было, что, наверное, я сумасшедший, раз сижу тут и слушаю все эти гадости. «А отварчики из человеческих ушек и пальчиков? Ты о них забыл?» — прошептала на ухо гадливым голоском моя подруга Совесть.
Жаждущий рассказал нам все: и о своей невесте Светлане, и о Запахе.
— …понимаете, мне нравится чувствовать их смерть! Копаться в их кишках, когда тела сотрясаются в агонии. Но если Светлана узнает… — Жаждущий закрыл лицо руками. Он разрыдался.
— Ну, не переживайте вы так, Павел, — спокойно сказал Викториан, похлопав Жаждущего по плечу. — Я уничтожил намного больше людей, чем вы.
При этих словах я даже глазом не моргнул. Я знал это. Знал, что в прошлом Колдуна были поступки намного ужаснее, чем хладнокровные убийства, совершенные Жаждущим. Знал с того самого момента, как увидел его улыбку.
Разлив последние капли ликера и убрав пустую бутылку со стола, Колдун повернулся ко мне:
— Что хотите выпить?
Надо сказать, что две трети бутылки выпил Жаждущий во время рассказа, и со второй чашечкой кофе, который у Викториана получался поистине великолепным, пить было нечего.
— Пожалуй, чего-нибудь такого же крепкого и менее сладкого, — предложил я.
— «Черри бренди» подойдет?
Неискушенный особо в западных напитках, я пожал плечами.
— Что это?
— Вишневый коньяк. У меня тут где-то есть бутылочка.
Колдун порылся в столе и извлек пузатую бутыль с невзрачной наклейкой. На вкус напиток оказался менее сладким, но более крепким. Он имел утонченный аромат спелой вишни.
Отпив глоточек кофе, а потом глоточек коньяка, Викториан внимательно посмотрел на меня, потом на Жаждущего, словно ждал нашего одобрения.
— Теперь настала моя очередь рассказать вам об Искусстве и о том пути, которым прошел я. О Паломничестве и о Древних. Приготовьтесь. Рассказ будет долгим…
Он начал свой рассказ с того момента, когда уже умел немного колдовать и обжился в своем жилище. Первые слова его были о живописи и о странном колодце, который стал появляться на его картинах.
Тем не менее рассказ Колдуна показался мне не таким зловещим, как рассказ Жаждущего. Наверное потому, что Викториан не драматизировал происшедшее с ним. Он спокойно констатировал факты, пытался расставить точки над «i» и систематизировал то, что узнал во время Паломничества, опуская собственные ощущения и натуралистические детали, в изобилии присутствовавшие в рассказе Жаждущего. Так впервые я узнал об Искусстве — а потом, уже вернувшись домой, долго не мог заснуть, думая о том черном следе, что оставило Искусство в моей душе и судьбе.
Проблема Жаждущего.
Именно она свела нас вместе, и именно ради нее мы собрались снова через три дня. Хотя, если сказать честно, Викториан мне понравился, и, как казалось, он тоже испытывал ко мне определенную симпатию.