Те дни представляются мне сплошной идиллией.
Мы жили на кладбище, словно вампиры, и, как слуги Сатаны, стали самыми стильными людьми из многочисленного отряда прожигателей жизни — завсегдатаями самых дорогих ресторанов и варьете. Мы не кутили и не швырялись деньгами. Но с появлением Валентины жизнь повернулась ко мне и Викториану другой гранью, и мы окунулись в то, чего раньше чурались, не понимая всей прелести безмятежного существования, которое дарило нам колдовство. Да, раньше мы не умели отдыхать и расслабляться, но теперь жизнь предстала пред нами во всей своей красе. Не только дорогая, но и умело приготовленная пища, танцы, развлечения. Женщин мы обходили стороной. Валентина была единственной нашей дамой, и, учитывая ее таланты, нам с Викторианом ее хватало за глаза.
Валентина за несколько вечеров сделала из нас с Виктором неплохих кавалеров. Я сбросил десяток килограммов с помощью заклятий, усиленных занятий физкультурой и зарубежными лекарствами; стал чувствовать себя не только на десять килограммов легче, но и на десять лет моложе.
Ночами мы сидели за столом у Викториана, пили, вели откровенные беседы. Каждому из нас нужно было выговориться — слишком много необычного, того, что нельзя разделить даже с самыми близкими, привнесло Искусство в наши жизни. Слишком кровавы были наши маленькие открытия и победы на его пути. В этих ночных застольях накопленное с годами выплескивалось из наших душ. Мы стали как бы одной семьей. Я ничуть не преувеличиваю. Не знаю, был ли я в жизни с кем-нибудь более откровенен, чем в те вечера со своими вновь обретенными друзьями. Был ли я когда-нибудь счастливее, чем в те дни?
Мы говорили обо всем: о своих чувствах, о мировоззрениях, о насилии, сексе, об убийствах, о Древних. Валентина рассказывала о тайных операциях Отдела, о своих подвигах в постели и о длинной цепочке мертвых любовников. Ее рассказы были насыщены похотью и порой становились подробны до откровенности. Жаждущий говорил о своих ощущениях при убийствах. Он рассказал нам о той первой — рыжеволосой; о том, как впервые сознательно убил человека. Он перемешивал свой рассказ о Смерти с отступлениями — туманными воспоминаниями детства. Его монологи всегда выходили слишком эмоциональными. Он то ругал, то восхвалял себя, провозглашая себя чуть ли не новым Иисусом — все зависело от того, в какой момент между приступами ломки начинал он свой рассказ. Однажды он договорился до того, что объявил мух своими вестниками, которые якобы только для того и существуют на свете, чтоб напоминать людям о его существовании. В такие моменты он становился совершенно несносен и, чувствуя приближение очередного приступа, мы кутали его в самодельную интерпретацию смирительной рубахи. Мне же рассказывать было нечего. Слишком вялой и обыденной была моя жизнь до знакомства с Жаждущим.
Рассказы Викториана были мрачны и фантастичны. Во многие детали верилось с трудом даже нам, коснувшимся Искусства. Многое из того, о чем он говорил, полностью противоречило нашему мировоззрению, которое все еще оставалось полностью материалистическим. А Викториан пытался заставить нас поверить в Колодец, в Древних. Мы знали, что они существуют; знали, что Викториан может в любой момент встать, выйти в соседнюю комнату и вызвать этих существ. Мы понимали это разумом, но наши сердца отказывались верить в тот фантастический кошмар, что существовал параллельно государствам, революциям, режимам. Древние в Колодце были вечными, с нашей точки зрения, и такие события, как две мировые войны, волновали их не больше, чем нас — нашествие Чингисхана.
Но время шло. Жаждущему становилось все хуже.
Участвуя в подготовке нашего грандиозного эксперимента (Викториан называл его «ритуалом»), я в глубине души сомневался в его целесообразности. Уверенный, что лекарство должно быть материальным, и не веривший, как Викториан, в иные миры и измерения — в идеалистическую конструкцию мира — я шел на поводу у Викториана и Валентины, в перерывах между посещениями ресторанов и беседами готовя необходимые отвары, снадобья и зелья.
Викториан объявил, что на весь «ритуал» потребуется максимум три дня. Но, может быть, удастся провернуть все гораздо быстрее. Если же за три дня экзорцизма ничего не изменится, то нам нужно будет искать другой способ излечения Жаждущего.
Три дня нам предстояло не спать. Три дня! Валентина сварила нам огромную кастрюлю кофе, Викториан приготовил корешки, отгоняющие сон, но я все равно не верил, что смогу трое суток бодрствовать. Викториан же настроен был более оптимистически.