Меня так и подмывало ответить, что он сам бросил этот родовой дом, сбежав оттуда и оставив меня, но, поймав взгляд матери, я прикусила язык и промолчала. Наверное, можно было, в обход отца, позвонить деду и спросить его мнения, но Ильяс меня отговорил: то ли из уважения к моему отцу, то ли из нежелания ехать…
Ильяс, Ильяс… Если он захочет меня найти, то проследить мой путь до Махачкалы он, конечно, сможет. А вот дальше… Дальше я сяду на автобус до Чоха, а там найду кого-нибудь, кто довезет меня до деревушки или прямо до деда. Ильяс будет рыскать по родственникам, но я ни у кого останавливаться не буду, сразу поеду к дедушке. Ну а туда… Сунется ли мой муж туда? К Ибрагиму Султановичу Цурову не всякий способен прийти на поклон.
Я растянула губы в улыбке, уже представляя, как Ильяс будет ползать в пыли и вымаливать у деда пощады, а тот отомстит за меня, убьет изменщика, как собаку, и побросает куски на съедение шакалам.
И о чем я только думаю? Совсем с ума сошла от горя. Я положила руку на живот, оберегая дитя в нем. Как поведет себя Ильяс, когда узнает? И нужно ли ему знать?
За мыслями я только теперь заметила, что поезд тронулся. Колеса стучали по рельсам, выбивая ритм, похожий на сердцебиение. Я прижала лоб к холодному стеклу и смотрела, как за окном мелькают многоэтажки и уплывающий вдаль город. Потом пейзаж сменится, мимо станут проплывать леса, поля, горы… Как же давно я не была в горах.
Я достала телефон из сумочки, включила его и увидела кучу пропущенных от Ильяса и мамы. Последняя еще и сообщения прислала, в своем стиле разразившись длинной тирадой. «Этот выродок, твой муж, что-то сделал, да? Так и знала, что он что-нибудь учудит. Отец ведь говорил: Чинхоевым веры нет. А ты не слушала. Не слушала и смотри, что случилось! Что он сделал, Лала? Где ты?»
Вот так всегда. Все внутри меня запротестовало, так и захотелось написать маме: ты еще ничего не знаешь, но уже во всем винишь Ильяса. Даже несмотря на то, что Ильяс и правда был передо мной виноват, мне хотелось защитить его перед родителями. Как же хотелось, чтобы они оказались неправы.
Я сдержала свой порыв и отправила маме сухое: «Я уехала отдыхать, позвоню, когда вернусь. Папе привет».
После этого я вытащила симку из мобильного телефона, осмотрелась по сторонам и, не придумав ничего лучше, открыла форточку и выбросила сим-карту в окно.
Не хочу ни с кем разговаривать. Не хочу.
_______
Автобус высадил меня на окраине маленькой горной деревушки, что находилась в десятке километров от Чоха. Дальше — пешком, по тропе, где каждый камень помнит мои босые детские ступни.
— Вот ты и вернулась, Лалочка-орлица, — прошептала я, тут же споткнулась о корень, торчавший из земли, и остановилась.
Зажмурилась, вдыхая такие знакомые ароматы.
Пахло горьковатой полынью, разогретой солнцем. Этот терпкий, пряный запах, в котором смешались пыль тропинок, сухие травы и внезапные всплески мяты, растущей у ручьев.
Воздух густой, словно мед. Он пропитан ароматом нагретых камней — древних, седых, хранящих зной тысячелетий. Откуда-то доносился запах дикого чабреца. Порыв ветра, ленивого и жаркого, подхватил его и унес вниз, в ущелья, где в тени шептались листья орешника.
К этим ароматам примешивался запах дыма. Где-то в ауле топились печи, и сизый, жирный дух дров — может быть, арчи, а может, старой груши — стелился над крышами. Он вязкий, сытный, с нотками хлебной корки и жареной баранины — будто само лето здесь не просто время года, а что-то съедобное, теплое, щедрое.
Мое сердце, несмотря на затаившуюся в нем печаль, радостно забилось. Я дома! Дома! Дома!
Я заспешила по тропинке к дому деда, который стоял на отшибе. От деревни до него больше двух километров пути. Вроде бы далеко, но в то же время так близко.
Гремя чемоданами, я быстро преодолела знакомые повороты и изгибы тропы и остановилась на широком пятачке дороги.
Белые стены, синие ставни, виноградная лоза, которую дедушка сажал, когда бабушка была еще жива.
Словно почувствовав, что к нему пришли гости, дедушка Ибра крикнул:
— Кого шайтан принес?
Мне вдруг стало боязно, и я тихо ответила: