Дедушка толкнул тяжелую дверь, и меня встретил прохладный воздух, пахнущий воском, кожей и сушеными травами. Под ногами лежал все тот же ковер ручной работы с красными узорами, говаривали, что это подарок турецкого купца еще прадеду деда Ибрагима. На стене, как и прежде, висело старинное ружье, а в неприметной нише виднелся дисплей, передающий картинку с камеры наблюдения, что висела за воротами. Мой дедушка был приверженцем традиций, но не чурался современных новшеств, поэтому здесь, в горном родовом гнезде Цуровых, старина тесно переплеталась с нашим временем.
Сразу из небольшой прихожий мы прошли на кухню, в которой эта эклектика еще больше бросалась в глаза: в углу — глиняный тандыр, где до сих пор пекли лепешки; стол с мраморной столешницей, в который была встроена индукционная панель; медный кумган для умывания, а рядом — кофемашина за десять тысяч евро.
На полке я заметила бабушкин сервиз с позолотой и стеклянные банки с ферментированным чаем, который дед заказывал в Китае. На декоративной деревянной панели, крепившейся к стене, все так же было нацарапано кривым детским почерком: «Дед, я съела все варенье. Не ищи и не сердись. Лалочка». Сердце защемило от воспоминаний.
— Пойдем на веранду, чай будем пить, — сказал дедушка.
Я кивнула и вышла сквозь стеклянную дверь с витражами, на которых был изображен орел. Улыбнулась, увидев, что и здесь ничего не поменялось.
Под ногами все тот же пол терраццо с вкраплениями битой лазури, как в старых мечетях. Потолок — прозрачный поликарбонат, сквозь который ночью видно звезды. Чуть в стороне, в углу, — аутентичный очаг для кофе или самовара, а над ним — климат-контроль, поддерживающий идеальную температуру.
Всю дорогу, что дедушка готовил чай, мы молчали. Я с детства знала, что для деда Ибры — это целый ритуал, нарушать который он никому не позволял.
Я тихо ждала, пока дедушка вскипятит воду и заварит чай.
— Чай в Дагестане — это молчаливый диалог. Ты пьешь — и стены, и горы, и предки слышат твои мысли, — учил меня дедушка еще в детстве.
Вот и сейчас, несмотря на то что мы с дедушкой не виделись чуть больше двух лет, ритуал не нарушался ни им, ни мною.
Я наблюдала за тем, как дедушка делает чай, а сердце замирало в удивлении: вот он кипятит медный чайник, вот кладет в воду чабрец и тмин, вот дожидается ровно сорок секунд — именно столько нужно муэдзину на утренний азан, а чаю дедушки — на заварку; вот добавляет бутон розы; вот процеживает чай через шелковую ткань.
Когда все было готово, дед молча поставил передо мной прозрачный армуд. Яркий аромат тмина, который ударил в нос, больше не оставлял сомнений — дедушка заварил для меня свой «шайтан-чай», рецепт которого передавался в роду Цуровых из поколения в поколение. Его подавали только в трех случаях: во время примирения кровников; перед принятием судьбоносного решения; когда в дом приходит тот, кто считался мертвым.
Мне довелось его попробовать лишь однажды. Когда я собралась замуж за Ильяса и вся семья была против, дед, приехавший в Москву, заварил «шайтан-чай» и первой подал его мне, минуя отца, тем самым давая понять: он одобрял мое решение.
Я сделала первый глоток. Чай обжигал губы, но согревал изнывающую от боли душу.
Когда я сделала третий глоток, дедушка нарушил тишину:
— Пей медленно, Лалочка. Самые горькие истины нужно принимать маленькими глотками.
Я промолчала, удивляясь проницательности дедушки.
— А где старая Ба? — спросила я тихо.
— В Дербент уехала, к своим погостить, — ответил дедушка.
Я не сдержала вздоха облегчения, и дедушка рассмеялся. «Старой Ба» у нас в семье звали прабабушку Агабичу, мать дедушки Ибрагима. Ей в этом году исполнилось восемьдесят семь, а она все еще была полна жизни. Старую Ба я боялась в детстве, словно огня или снежной лавины. Боялась я ее и по сей день.
— Где твой мальчик? — спросил дедушка.