Вздохнув, я потянулась за мобильным телефоном и только тут вспомнила, что выбросила сим-карту, тем самым отрезав себя от Ильяса, родителей и кого бы то ни было. Интересно, Ильяс бросился меня искать или усмехнулся своей коронной усмешкой и решил — с глаз долой из сердца вон?
Тут же, при мысли о муже, в нос ударил запах сладких женских духов, которыми он пропах в ту ночь… Перед глазами всплыл образ рыжеволосой девушки, с которой Ильяс был запечатлен на фото из ночного клуба. И еще одно — где она, оседлав распростертого на кровати Ильяса, склонилась к его губам… Кто тот бородатый мужчина, что вручил мне фотографии? Зачем он это сделал? Хотел открыть мне глаза? А я ведь была так глупа, что потом еще две недели терпела Ильяса рядом, выжидала удобного момента, чтобы с ним поговорить, чтобы услышать банальное «это не то, что ты думаешь, дорогая»!
— Дура, дура, дура! — ругала я себя.
Когда я спустилась вниз, дедушка был на веранде. Увидев меня, он сказал:
— Пойдем.
— Куда? — удивилась я.
— Сейчас увидишь.
Мы прошли через бурно разросшийся сад, который еще бабушка разбила возле дома, вышли через неприметную калитку в заборе и начали спускаться с утеса.
Через двадцать минут молчаливой ходьбы, в течение которых ни я, ни дедушка Ибра не проронили ни слова, я услышала шум горной речки. А еще через несколько метров бурный поток вынырнул из расщелины в скале. Вода бурлила, билась о камни и валуны, ревела и устремлялась вниз по пологому склону.
— Ты знаешь, почему горные реки такие бурные? — спросил дедушка.
Я молча помотала головой.
— Потому что им некуда девать свою боль. Они бьются о камни, пока не сотрут их в песок.
Дедушка повернулся ко мне. В его глазах, к счастью, не было жалости, лишь глубокая нежность.
— Ты как эта горная река, Лалочка. Не забывай об этом.
И я поняла: дедушка больше не будет спрашивать про Ильяса, не будет подталкивать меня к тому или иному решению. Он просто даст мне время. Время и веру, что однажды камни станут песком.
Дедушка оставил меня одну на берегу реки, где я, усевшись на высокий приплюснутый камень, провела с полчаса, пока утренний туман не рассеялся, и начало припекать солнце.
В дом я возвращалась если не умиротворенной, то спокойной. Я понимала, что теперь нужно дать времени все расставить по своим местам.
Я прошла все той же задней калиткой и замерла под сводчатым арочным проходом во внутренний двор, вдруг ощутив себя маленькой, пятилетней Лалочкой, которая бегала здесь босиком, а мой смех звенел, как медные колокольчики над дверью.
Шагнув чуть в сторону, я заглянула в беседку. Зажмурилась и вдохнула знакомый аромат горной лаванды. Я провела пальцами по резным деревянным колоннам — здесь дед учил меня читать по-русски, по-аварски и по-арабски. Последний мне не полюбился, и я его забросила, за что получила нагоняй от отца.
На одной из колонн я заметила каракули. Мои. В семь лет я вывела там ножом: «Лала + Умар = любовь».За это отец меня выпорол в первый и последний раз в жизни. Умара, мальчишку из деревни, которого, как я тогда, в детстве, думала, что любила, я больше никогда не видела.
Дед тогда молча наблюдал, не остановил отца, не утирал моих слез, а вечером принес новый нож и сказал:
— Учись резать ровно. Хорошая резьба как хорошая жизнь.
Интересно, если бы отец тогда знал, что я выйду замуж за Ильяса Чинхоева, то, может, не был бы так строг насчет Умара, семью которого не считал нам ровней?
Когда я вернулась в дом, дедушка как раз сварил кофе. Мы снова расположились на веранде. Он поставил передо мной большую кружку с кофе, куда налил изрядную порцию сливок. Рядом стояла тарелка с поджаренными тостами, сыром и говяжьей колбасой. Не самая традиционная еда для кавказского горца, но дедушка Ибра всегда умел удивлять.