Тут же мои мысли метнулись в сторону старой Ба, которая наверняка уже неслась из Дербента сюда, чтобы схватить меня за шкирку и рассказать, как должна себя вести женщина. Я с содроганием ждала этой встречи.
Ба не мирилась ни с чьей слабостью. Она вставала на рассвете, пока еще на небе не было солнца, и ееголос разносился по двору, как клич. Она правила домом как тюрьмой. Завтрак ровно в шесть. Опоздал — жди обеда.
Она следила, чтобы все четко знали свои обязанности: кто идет кормить кур, кто убирает во дворе, кто помогает с тестом. Даже дедушка принимал ее решения с молчаливой покорностью, явно сохранив с детских лет привычку не перечить старшей женщине в доме.
— Девушки должны быть покорны и не заметны. Они не смеются громко, — наставляла она меня. — Слёзы — предательство рода.
Именно из-за старой Ба родители сбежали в Махачкалу, а меня оставили здесь в возрасти восьми лет.
— Ты — козырная карта, — объяснил дед. — Старая Ба знает: пока ты здесь, Делимхан с Хедой вернутся.
Они не вернулись.
Отца всегда раздражал авторитет старой Ба. Он был вспыльчив и все время ссорился с Ба, пыталсяспорить, выкрикивал что-то, но та лишь вглядывалась в него и мою маму исподлобья, перемежая короткие, тяжелые слова с долгими паузами. Мама боялась старую Ба как огня. Она всегда молчала, даже глаза боялась поднять на нее, а по ночам плакала. Я сама видела, как мама рыдала, а папа гладил ее по плечам, прося потерпеть.
И вот однажды родители уехали. Я проснулась утром, прибежала к завтраку, а их уже не было. Помню, как не верила, что и правда бросили меня, и еще долго ждала на пороге их возвращения. Мне было обидно — все-таки маму и папу я очень любила. Но вскоре обида ушла куда-то в глубину души. В конце концов, они меня не на улице бросили, а оставили здесь, в родном доме. Ну и что, что теперь от старой Ба мне доставалось втройне. Ведь был дедушка Ибра, который не давал меня в обиду. И теперь не даст. Ни за что не даст! Ни ворчливой Ба, ни Ильясу!
При мысли о муже сердце закололо. Я опустила взгляд на свое запястье. И вдруг меня пронзило странное чувство: что-то не так… Браслет! Браслет с кораллами, который подарил мне Ильяс. Браслет, который я носила почти не снимая. Носила так часто, что привыкла ощущать его на своей руке, словно он был частью меня. По спине пробежал холодок.
Я бегом бросилась из беседки в свою комнату, распахнула чемодан и начала рыться в вещах. Браслета нигде не было! Я его потеряла! Потеряла и даже не помнила, где и когда это случилось.
Я закрыла глаза. Ощущение потерянности стало почти физическим; будто у меня вырвали кусочек сердца или отрубили незримую связь с Ильясом. Я вспомнила, как он пересказывал мне легенду о Медузе, о боли и счастье. А еще вспомнила пророчество: «Если потерял браслет, потеряешь и счастье».
Неужели все и правда потеряно? Наша любовь, наше счастье — ничему больше не бывать?
Я положила ладони на свой живот, пытаясь успокоиться. Неважно. Все это неважно. Я должна теперь думать не о понуканиях старой Ба, не о ее упреках, не об Ильясе и его предательстве, а о новой жизни, что растет внутри меня.
Тут же я похолодела. В голове яркой вспышкой пронеслось воспоминание. Это произошло накануне моего отъезда в Москву, куда меня наконец-то, спустя много лет, позвали родители.
Старая Ба сидела в своем кресле из черного дуба, пальцы цепко, словно когти коршуна, сжимали резную трость. Ее глаза, выцветшие от возраста, но все еще острые, как у настоящей орлицы, впились в меня.
— Ты уезжаешь, глупая девчонка. Бежишь от гор, которые вырастили тебя, к чужим людям, которые сломают тебе хребет.
Я закатила глаза:
— Опять твои сказки, Ба. Я не верю в проклятия.
Ба хрипло рассмеялась, и этот звук был похож на скрип старых ворот.
— Ты вернешься. Но не с гордостью, а с позором. Не с любовью, а с предательством в сердце. Не с ребенком в животе, а с пустотой, которую нечем заполнить.
Я сжала кулаки: