Я убрал мобильник в карман и почувствовал, как снова тянет руку. Раскрыв ладонь, я увидел змеящийся по ней шрам и тут же вспомнил тот день, когда он появился…
Кабинет отца. Тяжелые дубовые панели, запах кожи и коньяка. Портрет деда на стене – тот самый, где он стоит с кинжалом в руках, будто смотрит прямо на меня и говорит: «Ты недостоин».
Я положил перед отцом телефон с открытой на нем фотографией Лалы.
— Я женюсь на ней, — сказал я.
Повисла тишина. Отец долго вглядывался в мою Лалу, а потом спросил.
— Кто она?
— Девушка, как видишь.
Стоявший у окна Заур издал громкий смешок.
— Не строй из себя идиота, — осек меня отец. — Я спрашиваю, чьих она кровей? Кто ее родители?
— Она Цурова, — ответил я без задней мысли, даже не подозревая, чем это кончится.
Тишина.
Потом отец медленно поднял глаза. В них не было ни злости, ни удивления. Только ледяное презрение.
— Ты не дружишь с головой, мальчик.
Как же я ненавидел, когда он называл меня этим презрительным «мальчик». Я всегда для него был никчемным отщепенцем, который отказался жить по его указке.
— Она же дагестанка! — прогремел отец.
— И что? Это диагноз? — хмыкнул я.
— Это хуже, чем диагноз, — заорал он, и его глаза налились кровью. — Ты знаешь, что у нее за семья? Знаешь?
— Мне все равно. Я женюсь на Лале, — отрезал я.
— Чинхоевы — волки, Цуровы — орлы, — плевался злостью отец. — Нашел на ком жениться.
— Ты вообще на русской женился, чем тебе Цуровы не угодили?
— Чем мне Цуровы не угодили? Чем не угодили? — Он вскочил с места и уперся кулаками в стол. — Ты – Чинхоев. Твоя жена должна принести нам союзы, а не старые обиды!
— Плевал я на твои союзы, — ответил я.
— Щенок! — рявкнул отец.
Заур закатил глаза и рассмеялся:
— О, боже, да он влюбился.
— Ты хоть заткнись! — прорычал я брату.
— Я тебе запрещаю! — орал отец.
Я часто видел его злым, но чтобы настолько?
— Ты мне не указ, — пожал я плечами и потянулся за телефоном, на котором все еще высвечивалась фотография улыбающейся Лалы.
Отец дернулся, резко взмахнул рукой, и я лишь успел заметить, как что-то блеснуло в его ладони.
— Отец! — испуганно вскрикнул Заур.
В следующую секунду мне в руку вонзился клинок. Тот самый старый чеченский клинок, который отец доставал из резной коробки время от времени и говорил: «Оружие настоящих мужчин».
Острое лезвие прорывало кожу, отец потянул клинок вперед, и он взрезал мою ладонь, словно это кусок масла, словно не было ни мышц, ни костей. Видимо, из-за болевого шока я даже не закричал. Раскроенная ладонь так и продолжала сжимать телефон, заливая его кровью.
— Теперь ты никогда не коснешься этой рукой своей Цуровой, — сказал отец, вытирая клинок. —Запомни этот шрам. Это твое клеймо.
Заур отвернулся. Даже ему стало противно.
— Зато она всегда будет со мной, — пробормотал я и, кажется, потерял сознание.