Только сейчас я, кажется, полностью осознал, что мы с Лалой совсем скоро станем родителями. Я стану отцом!
Глава 17
Лала
Из своей комнаты я выходила с опаской. От старой Ба тепла и ласковых объятий не жди. Всегда она была строгой и скупой на похвалу, а уж теперь, когда я сбежала от мужа и вернулась сюда, ожидать, что она поймет и будет мне радо, не приходилось. Как она там говорила, когда я уезжала в Москву? Прибежишь, поджав хвост?
Я спустилась на первый этаж и, сделав глубокий вдох, вошла в кухню, тут же наткнувшись на колючий взгляд бабушкиных черных глаз. Казалось, от времени взгляд ее не потерял былой остроты и был по-прежнему цепким.
Дедушка Ибра сидела за столом, зажав в зубах сигарету.
— Привет, Ба, — улыбнулась я, стараясь придать голосу бодрости.
— Вот она, видели ее! — тут же взвилась старая Ба. — Глаза бесстыжие. Явилась не запылилась! На весь Дагестан Цуровых лишила ославить! Сбежала от мужа! Разве этому я тебя учила?
Чем больше она говорила, тем тоньше и громче становился ее голос, все больше походя на скрежещущий звук заржавевшего металла.
— Не ори на меня! — решительно остановила я ее. — Я домой приехала. К дедушке! — Я сделала ударение на последнем слове. — Зачем ты из Дербента сорвалась, непонятно.
Старая Ба замерла, оборвав тираду на полуслове. Видимо, не ожидала, что я осмелюсь в глаза ее посмотреть или решусь дать отпор. Потом она сплюнула и проворчала:
— Так и знала, что Москва ее вконец испортит. Вся в мать!
— Мама-то тут при чем? — спросила я.
— Смотрю, голосок прорезался, — усмехнулась старая Ба и отвернулась к раковине.
Она пустила воду, начала греметь чашками и тарелками, которые я вчера перемыла и поставила сушиться.
— Даже посуду помыть толком не может, а рот разевает. — Она с грохотом обрушила тарелки в раковину. — Никто, говоришь, меня из Дербента не звал? А я вот, на твою беду, вернулась.
— Ну, раз вернулась, давай не мешать друг другу, — ответила я.
Она выключила воду и, не оборачиваясь, сказала тем самым тоном, который всю жизнь всех вокруг заставлял подчиняться.
— Собирай вещи и возвращайся к мужу. Здесь нет тебе места. Пока я жива, не позволю позорить наш род. — Она покосилась на меня через плечо. — Сама выбрала Чинхоева, вот теперь и живи со своим выбором. Уезжай!
Я прикусила нижнюю губу, понимая, что Ба не передумает и, если я сама не уеду, она просто вытолкает меня за дверь.
— А я думала, у меня дом есть, — тихо сказала я. — Думала, я тебе не чужая, а оказывается, твои разговоры о роде Цуровых — это всего лишь пустая болтовня.
— Не смей! — прошипела, словно змея, старая Ба.
— А я смею! Смею! Слова о чести важнее живого человека? Меня? — дрожащим голосом проговорила я. — Не волнуйся, уеду, только нет у тебя больше правнучки. Поняла? — Я уже еле сдерживая слезы и, развернувшись, шагнула вон из кухни.
— Лала останется здесь, — донесся до меня голос молчавшего до сих пор дедушки. — Останется столько, сколько нужно будет.
— Ибрагим, ты не смеешь… — тут же начала Ба.
— Молчать, женщина! — Дедушка сказал это спокойно, но таким тоном, которого все в округе боялись.
Обернувшись, я увидела в глазах Ба тот же страх, что и у местных. Ибрагима Цурова лучше не злить, иначе он и убить может.
— Лала права — здесь ее дом. А слова о чести и роде — ничто, если родной внучке под нашей крышей нет места. — Он посмотрел на меня строго, но я видела: дедушка на моей стороне. Всегда был, всегда будет. — Иди, Лала, погуляй, а я с матерью поговорю.
Кажется, дышать я начала, только когда оказалась в саду. Никогда я не слышала, чтобы дедушка противоречил старой Ба. Он всегда все делал по-своему, даже если ей это не нравилось, но никогда не вступал с ней в открытую конфронтацию. Почему он сделал это сейчас и так решительно? Наверное, понимал, что идти мне больше некуда. Отец с мамой не пустят — сразу отправят к Ильясу. А к Ильясу я возвращаться была не готова. Не после того, как он был с другой женщиной…
Я шла по тропинке в саду, где каждое дерево помнило мои босые ноги, а каждый камень — мой детский смех. Воздух был густым, как мед, пропитанным запахом яблок и сухой полыни. Я остановилась у старого тутовника, под которым когда-то сидела со старой Ба, собирая упавшие в траву спелые ягоды.
Я набирала горсть, часть ягод клала в корзину, но большую — отправляла в рот. От тутовника руки и лицо становились черными, но тогда мне было все равно. Я вытирала руки о фартук и продолжала свое «грязное» дело. Старая Ба смотрела на меня недовольно и с осуждением.
— Не ходи больше к речке одна, Лала, а то станешь жабой, как та глупая Зухра, — назидательно говорила старая Ба.