Пока мы ужинали, я сидела тихо, время от времени ловя на себе взгляды Дауда. Я не понимала выражения его глаз. Лицо мужчины было непроницаемым.
Дедушка Ибра много расспрашивал, а Дауд отвечал сухо и лаконично. Из этих ответов я поняла, что он был военным, участвовал в боевых действиях в горячих точках, много лет назад был сильно ранен и попал в плен к сирийским террористам. Вот, значит, почему Ба рыдала и говорила «живой», вот почему перед ужином дедушка заварил свой «шайтан-чай» и подал его Дауду — он воскрес из мертвых.
Поздно вечером, когда старая Ба ушла убирать в кухне, а дедушка Ибра пошел проверить, заперта ли овчарня, я улучила момент и осталась с Даудом наедине. Он курил, уставившись вдаль.
— Зачем вы дали мне те фотографии? — спросила я.
— Я объяснил тебе свой поступок еще тогда, — ответил Дауд.
— Какое отношение вы имеете к моему мужу? Зачем вмешиваетесь в нашу жизнь?
— Твой муж — Чинхоев, — сказал он, будто это что-то объясняло.
— Да что вы все заладили? Всю жизнь я слышу, Чинхоевы то, Чинхоевы сё. Почему мне никто ничего не объяснит?
Дауд обернулся и пристально посмотрел на меня.
— Твой муж уже звонил тебе? Пытался вымолить прощение?
— Какое ваше дело? — Я с вызовом вздернула подбородок.
— Вижу, ты уже успела оправдать его и простить, — усмехнулся Дауд.
— Вам что, доставляет удовольствие делать людей несчастными?
Он будто не слышал меня и, игнорируя мои вопросы, двинулся к ступенькам, уходящим с веранды к дорожке, ведущей к выходу.
— Когда Ильяс Чинхоев явится за тобой, прежде чем прощать его, спроси, почему он на самом деле приехал.
— Что вы имеете в виду? — нахмурилась я.
— Просто спроси его, ему и правда нужна ты или же он боится из-за развода потерять отцовское наследство?
— Что?
Но Дауд уже исчез в темноте, и я услышала, как хлопнула дверь в заборе.
Глава 20
Ильяс
В шесть утра я вместе с Расулом, которого прислал Тамерлан, наконец-то выехал из Махачкалы. Когда он объяснил мне, куда ехать, я понял, что все-таки сыщик был прав: сунулся бы я в эти края один, ничего бы не добился. В каких горных закоулках я бы искал свою Лалу?
— Часа за два доедем, — сказал Расул, — если дорогу не перекроют. За Гунибом сплошные серпантины, и часто случаются камнепады.
Я кивнул и прикрыл глаза. Как встретит меня Лала? Уж точно не с распростертыми объятиями. Я смутно представлял, что именно ей скажу. Надеялся, что аргументы появятся сами собой, когда я увижу свою девочку. В конце концов, у меня тоже был один очень весомый аргумент. Сунув руку в карман, я убедился, что тест на беременность при мне. Что она мне скажет на это? Ведь мы оба хотели этого ребенка, а теперь? О чем она только думала, сбежав вместе с еще не родившимся малышом? Сюда, в горы! Я не позволю. Не позволю!
За Гунибом, где седые вершины Дагестанских гор упирались в лазурное небо, и правда начался серпантин. Он, словно змея, высеченная в теле скал, петлял по горным склонам, то взбираясь ввысь, то резко опускаясь в пропасть, где туман клочьями стелился меж камнями. Лето окрашивало дорогу в сочные краски: на обочинах зеленели терновник и дикий виноград, их листья переливались под солнцем масляной зеленью. Желтыми, красными, синими пятнами мелькали бутоны горных цветов.
Я приоткрыл окно и почувствовал горький запах полыни, едва уловимый аромат чабреца и вольное дыхание ветра.
Внизу, в ущелье, блестела ленты реки, а в вышине парил орел. «Чинхоевы — волки, Цуровы — орлы, — звучал в голове голос отца. — Нам с ними не по пути».
Мы проехали какой-то небольшой горный аул и вскоре оказались на другом склоне горы, к которой прилип белый дом за высоким забором.
Расул остановил внедорожник на песчаном пятачке напротив двери, что виднелась в заборе, и спросил.