— Оружие есть?
— Зачем это? — изумился я.
— О нраве Ибрагима Цурова знают все от Махачкалы до Дербента.
— Ты предлагаешь мне в дом, где выросла моя жена, идти с пушкой на перевес? — скривился я. — Я сюда поговорить приехал, а не воевать.
— Как хочешь, — хмыкнул Расул и отодвинул край рубашки, которая была надета поверх футболки.
Я увидел засунутый за пояс пистолет.
— Ты пока сиди здесь, — сказал я, открывая дверь, — а я пойду поговорю с Лалой и ее дедом.
— Ну давай, — ухмыльнулся Расул.
Его ухмылка мне не понравилась, будто он знал о Цурове что-то такое, чего не рассказал мне.
Верхний этаж дома хорошо просматривался с площадки, на которой Расул остановил автомобиль.
Подойдя к тяжелой, со старинными коваными петлями деревянной двери, я услышал, как где-то неподалеку зашлась злобным воем собака.
Звонка я не обнаружил, зато прямо на меня уставился одинокий глаз камеры наружного наблюдения.
Я постучал. Сначала тихо, потом — требовательно. Собака во дворе надрывалась, и я уже представил, как сейчас распахнется дверь, и на меня бросится злобная тварь с пеной, повисшей на оскаленных клыках.
Собака не бросилась, но из-за двери послышался старческий женский голос.
— Чего долбишь, шайтан?
— Здравствуйте, — спокойно отозвался я. — Я хочу поговорить с Лалой.
— С Лалой? А ты кто сам-то будешь?
— Ильяс… Чинхоев, ее муж.
Повисла тишина, и даже собака замолчала. Я решил было, что женщина ушла, и снова постучал.
— Не переступала нога ни одного Чинхоева наш порог прежде, — пролаяла бабка, — и впредь не переступит.
— Я не против, бабушка, — сказал я, подумав, что мне и самому не особо хочется заходить в этот дом, похожий на крепость. — Пусть Лала выйдет.
Я услышал какое-то бормотание и женский вскрик.
— Лала! — не выдержал я.
— Уходи, Ильяс! — крикнула она. — Я не хочу тебя видеть.
— Лала, малышка. Не будь ребенком, давай поговорим, как взрослые люди, — примирительно сказал я, стараясь сдерживать гнев, который поднимался из глубин моего нутра.
Прошло долгих две минуты прежде, чем дверь скрипнула, и появилась Лала. Она была в длинном платье из серого льна с традиционной дагестанской вышивкой на груди. Длинные волосы распущены по плечам. Ни грамма косметики на лице, а в глазах… В глазах моей девочки скопилось столько боли, что у меня защемило сердце.
— Как взрослые люди, значит, поговорим? — сказала она.
— Лала…
Она выдернула из кармана какие-то бумажки и швырнула мне их под ноги. Я опустил взгляд и увидел упавшие в пыль фотографии. Твою мать! На них был я с рыжей стриптизершей, которая восседала на мне верхом.
Я поднял глаза на Лалу.
— Детка…
— Ну же! Говори! — выкрикнула она. — Говори, как ты смеялся над моей наивностью за моей спиной, как ходил к другим женщинам, как изо дня в день насмехался надо мной с этой!
— Лала, все совсем не так. Меня подставили.
— Подставили? — Она расхохоталась и схватилась за голову. — Избавь меня от очередной лжи, я и так вымарана в ней по самую макушку. Зачем ты приехал, Ильяс?
— Чтобы забрать тебя домой.
— Я не поеду с тобой никуда.
— Позволь мне объяснить.
Лала, словно ребенок, закрыла уши ладонями.
— Не хочу слушать твои лживые речи.
— Ладно, — разозлился я. — Не слушай. Тогда давай поговорим об этом.
Я вытащил из кармана пиджака тест, на котором алели две полоски. Лала изумленно уставилась на предмет в моих руках.
— Что скажешь, Лала?
Она безвольно опустила руки вдоль тела, но тут же, преисполнившись решимости, подняла на меня глаза, полные упрека, и усмехнулась.
— А что ты хочешь, чтобы я сказала?
— Ты беременна, Лала, и…
— К тебе это не имеет никакого отношения, — сказала она, не отводя глаз.