Она повесила обратно коралловое платье и сняла с вешалки изумрудное.
— Я не уверен, что это хорошая идея, — ответил я.
— Ты же говорил, что мне идет этот цвет? — Она изогнула бровь, а я простонал:
— Лала! Ты прекрасно понимаешь, что я говорю не о платье, а о поездке к твоим родителям. Зачем нам ехать? Они терпеть меня не могут.
— Именно поэтому и нужно. Чтобы показать маме с папой, что между нами все в порядке. Что ты мой муж. Что мы вместе. Что у нас будет ребенок.
— Но они же знают, что мы вернулись? — спросил я.
— Знают. Только все равно уверены, что ты меня принудил и что я тут сижу, прикованная к батарее, и страдаю, — закатила глаза Лала.
— Хочешь показать им, что я не абьюзер и над тобой не издеваюсь?
— Хочу показать им, что и правда просто ездила проведать дедушку Ибру, а не сбежала, — пожала она плечами. — Мои родители должны наконец понять, что ты мой муж и им останешься навсегда. Они должны принять тебя.
— Этого никогда не будет, маленькая моя, — хмыкнул я. — Для них Чинхоев — это почти шайтан.
Лала покачала головой.
— Мы должны это исправить.
— Не должны. Пусть думают что хотят, лишь бы не лезли в нашу жизнь.
Мне не хотелось ни принимать чью-то точку зрения, ни объясняться. Но мне пришлось согласиться с женой и поехать к Цуровым, потому что Лала хотела этого.
Когда мы приехали в загородный дом, где жили ее родители, Хеда Адамовна вышла нас встретить. Она крепко обняла Лалу и вежливо поздоровалась со мной, правда, одарила при этом осуждающим взглядом.
Делимхан вышел к нам, когда Хеда Адамовна провела нас в светлую гостиную с окнами, выходившими на большой бассейн.
— Присаживайтесь, — сказала она, указывая на диваны. — Сейчас чай приготовлю.
— Тебе помочь? — спросила Лала.
— Не нужно, дочка. Я все сделаю сама.
Мы сидели молча. Отец Лалы сверлил меня взглядом. Я же напустил на себя безразличный вид.
Вскоре вернулась Хеда Адамовна с подносом. Лала помогла ей составить чашки и вазочки со сладостями на стол. Мы принялись пить чай. В полной тишине.
— Какой вкусный чай, мам. С чем это? — прервала затянувшуюся паузу Лала.
— А то ты не знаешь, — усмехнулась Хеда Адамовна. — Это же чабрец.
— Ой, Ильяс, а помнишь тот чай с ванилью, что мы пили в Париже? — засмеялась Лала. — Вот это была сладкая гадость!
Она потянулась к халве, взяла один кусочек и с наслаждением положила его в рот. Мне так и захотелось потянуться и поцеловать Лалу, чтобы почувствовать сладость на ее сочных губах…
— Что еще могут придумать эти лягушатники? — с презрением сказал Делимхан Ибрагимович.
Хеда Адамовна кивнула, поддерживая мнение мужа.
— Между прочим, они не только лягушек едят, папочка, и ты это знаешь, — фыркнула Лала.
— Как плечо, Ильяс? — вдруг спросил Делимхан Ибрагимович и вперил в меня пронизывающий взгляд.
Рука Лалы замерла над вазочкой с халвой. Я хоть и удивился, но виду не подал.
— Нормально, — сухо ответил я. — Спасибо, за беспокойство.
— Беспокойство? — хрипло рассмеялся он. — Я не о тебе беспокоюсь, а об отце. Видно, он совсем старый стал, раз промазал и не попал в сердце.
Я замер от такого заявления. Даже Хеда Адамовна опешила, раскрыв изумленно рот.
— Папа! — попыталась остановить его Лала.
— Я сказал, что думаю, — отмахнулся он от дочери.
— А вы, видно, были бы рады, если бы ваша дочь осталась вдовой? — выдавил я, едва сдерживая рвущийся наружу гнев.
— Не такого мужчину я желал видеть рядом со своей дочерью! — отрезал Делимхан Ибрагимович.
— А какого? — усмехнулся я. — Какого-нибудь горца, который запер бы Лалу вдали от мира, закутал в паранджу и не позволил бы шагу ступить без его позволения? Еще бы и отвешивал ей оплеух. Сами знаете, какой характер у Лалы. Ни один «идеальный» кавказец, которого вы ей прочили бы в мужья, не потерпел бы непослушания.
Я старался держаться спокойно, хоть с каждым словом спокойствие это улетучивалось.