Всю дорогу до больницы мы обсуждали перспективу переехать за город, стоит ли это сделать еще до рождения ребенка или сразу после. А может, пожить первый год в городе и переехать в свой дом, когда малыш чуть-чуть подрастет?
Когда мы вошли в кабинет УЗИ, Ильяс держал меня за руку. На этот раз даже врачи его не раздражали, хотя я знала, что он их не переваривал. Он улыбался. Я тоже. Улыбалась буквально до ушей — такой счастливой я себя чувствовала последние недели. А отчего мне ею не быть? Ильяс мне не изменял, мы снова вместе, у нас снова все замечательно. Казалось, у нас начался второй медовый месяц. Только теперь он был в разы слаще, ведь я носила под сердцем плод нашей любви.
— Ложитесь, — сказала мне женщина-узист. — Посмотрим, как развивается плод.
Я легла, ощущая легкий трепет. Гель неприятно холодил живот. Прибор скользит по коже. На экране мы могли видеть маленький комочек жизни и слышать, как сильно бьется его сердце.
— Вот голова, — показала врач. — Вот спинка. Вот ручки, ножки.
Ильяс хмурился, пытаясь всмотреться в черно-белое изображение. Мне даже стало смешно, каким напряженным был муж.
Правда, моя смешливость быстро прошла, когда я увидела, что теперь и врач хмурится. Ее взгляд из мягкого стал растерянным, а потом напряженным.
Она все водила и водила трансдюсором по животу, а лицо ее становилось все более непроницаемым.
— Что? — напряглась я. — Что-то не так, да?
Врач замялась.
— Я напишу заключение по результатам УЗИ, а вы сейчас идите к Алине Егоровне, она вам все подробно расшифрует.
— Но ведь все в порядке? — спросил Ильяс.
— Пока волноваться не о чем…
Но я видела, что она не говорит всего. Через пять минут мы в этом убедились, когда Алина Егоровна прочитала заключение узиста.
— Есть некоторые отклонения, — сказала она. — Но пока не стоит волноваться.
— Какие отклонения? — нервно спросил Ильяс, беря меня за руку.
— Утолщенное воротниковое пространство… чуть больше нормы. Также наблюдается гипоплазия носовой кости.
— Что это значит? — Я почувствовала, как в горле встал ком, не дававший мне нормально говорить.
Меня бросило в жар, а по спине потекли капельки пота.
— Это мягкие маркеры синдрома Дауна, — ответила Алина Егоровна.
— Синдрома Дауна? — прошептала я.
— Повторю: это еще ничего не значит. Нужно провести дополнительные исследования. Сделать анализ крови. После этого можно будет говорить о рисках более точно.
— Что все это значит? — Я смотрела то на врача, то на Ильяса. — Я ничего не понимаю.
— Я говорю о вероятности, — мягко сказала Алина Егоровна. — Это ни в коем случае не диагноз.
— А что может значить гипоплазия носовой кости? — спросил Ильяс.
— Это один из маркеров хромосомных отклонений.
— То есть… — голос у меня дрогнул. — То есть у нас может родиться ребенок с синдромом Дауна?
— Может, — ответила врач. — Но сейчас слишком рано делать выводы. Давайте сначала сделаем забор крови, посмотрим на результаты. Дальше — будет видно.
Мы вышли из кабинета, как два человека, на которых только что упала бетонная плита. Меня будто засунули в рот огромной рыбе, которое переживала меня и выплюнула, перемолов все кости.
— Это еще ничего не значит, — сказал Ильяс, когда мы сели в машину. — Ты же слышала врача.
— Я слышала, — ответила я. — Но теперь я не могу думать ни о чем другом, Ильяс.
Я посмотрела ему в глаза и увидела, что он тоже боится. Что он в ужасе.
У меня задрожал подбородок, но я не должна плакать. Я должна держаться и не нервничать. Это ведь еще ничего не значит. Ничего не значит.
Я отвернулась к окну, как за ним мелькают дома, деревья, машины, люди. Москва жила своей жизнью, а наша будто замерла и больше никуда не двигалась.
На следующий день я снова отправилась в больницу, чтобы сдать кровь. Поехала одна. Ильяс порывался отправиться со мной, но я остановила его: