Я проснулся рано. Лала еще спала, свернувшись калачиком. Одна ее ладонь покоилась на животе, словно в попытке защитить малыша от всех вокруг, в том числе и от меня. Я долго смотрел на нее, боясь пошевелиться и ненароком разбудить. Вчера был тяжелый день, когда, казалось, истаяла последняя надежда. Мы получили результаты НИПТ. Он, как и биохимия, показал повышенный риск трисомии 21, что означало синдром Дауна. Доктор рекомендовал через несколько недель провести амниоцентез, который бы расставил все точки над i. Лала, узнав результаты последних анализов, долго молчала, а потом твердо сказала:
— Я не буду подтверждать или опровергать диагноз инвазивными методами. Это опасно.
Спорить я не стал. Лала была на пределе, да и я тоже.
Когда мы вернулись домой после клиники, я все же спросил ее:
— Ты уверена, что не хочешь дальнейших обследований.
— Не знаю, — призналась она. — Пока ничего не знаю. Я так устала за эти пару недель, что вообще ничего не соображаю.
Я обнял ее и нежно поцеловал в лоб.
— Тогда давай отпустим ситуацию и просто отдохнем.
— Разве можно просто отдохнуть? — помотала она головой. — Нам нужно понять, будем мы рожать этого ребенка, Ильяс.
Я посмотрел на нее удивленно. Еще несколько дней назад она истерила, считая, что мне наплевать на здоровье ее и неродившегося малыша, а сегодня сама говорит о прерывании беременности.
— Ну что ты так на меня смотришь? — вздохнула она. — Я же прекрасно понимаю, что мы должны что-то решить и чем быстрее, тем лучше. Надо быть дураками, чтобы верить, что мы попадем в тот крошечный процент, кому ставят ложноположительный диагноз.
Кивнув, я выпустил жену из объятий и опустился на диван.
Лала права, нам нужно хорошенько подумать и понять, взвесить собственные силы. Сможем ли мы стать родителями особенного ребенка? Сможем ли нести это бремя ответственно? Сможем ли выдержать?
Мы проговорили долго и на этот раз спокойно, но так и не поняли, чего ждать от себя и друг друга.
— Еще есть пара недель, чтобы принять решение насчет инвазивных методов исследования… — тихо сказал я.
— Или насчет того, оставим ли мы малыша, — пробормотала Лала и сжала губы в тонкую полоску.
Лала встала, пока я был в душе, а когда вышел оттуда, она сказала:
— Я поеду к маме. Пора ей рассказать, что у нас не все в порядке… У меня не все в порядке.
— Может, пока не будем говорить?
— Ты же сказал Амине, — напомнила она. — Да и смысл скрывать дальше?
— Ты права, — кивнул я.
Лала пошла собираться, а я отправился на кухню, чтобы сварить себе кофе. Я представил, что бы сказал мой отец, если бы был жив. Представляю, как бы он посмеялся надо мной и сказал что-то типа: «Я тебе говорил не женись на ней, но ты же не слушал. Вот и пожинай плоды. Вы даже нормального ребенка не в состоянии зачать». Могу вообразить, как бы он злорадствовал.
Быстро собравшись, Лала уехала. А я, не зная, куда себя деть, вдруг подумал о Салмане. Вот кому стоит рассказать про наши проблемы. Он же врач. Конечно, к акушерству Салман не имел никакого отношения, но он был нейрохирургом. По врачебным меркам, еще очень молодым, но весьма перспективным хирургом. В последние три года Салман уже сам проводил наисложнейшие операции. Я знал, что старшие коллеги считали брата молодым гением. И даже отец, хоть и был недоволен тем, что его сын не стал частью семейного бизнеса, но не смел упрекать брата выбором, который тот сделал. Полтора года назад Салман спас старого друга отца, проведя операцию на позвоночнике. Тот теперь бегает. А вот отец… Его и Салман бы не спас. Инфаркт — и вся недолга.
Я позвонил брату.
— Ты на работе?
— Нет, у меня в кои-то веки выходной, — сонно пробормотал он в трубку.
Я бросил взгляд на часы, те самые, из Парижа, что обещали нам с Лалой вечную любовь. Уже доходило десять.
— Я приеду к тебе, ладно? Нужно поговорить.
— Конечно, приезжай.
Салман не стал спрашивать, о чем поговорить и зачем он мне понадобился. Хоть мы никогда не были близки так, как когда-то с Халидом, но младший брат всегда был готов помочь, если кому-то из нас требовалась помощь.
Салман жил в другой части Москвы. В спальном районе, где дома больше похожи друг на друга так, что в них можно было запутаться, даже прожив тут пару лет.