Я намеренно оставила фамильные украшения — все до одного. Пусть Ильяс объяснит тете Заире, почему ее бриллиантами побрезговали. Обручальное кольцо тоже оставила. Бросила на кровать. Не факт, что он его сразу заметит. Может, и моего исчезновения не заметит?
Когда я вышла из дома и села в вызванное такси, первым порывом было поехать к родителям.
«Что скажет отец?» — мелькнуло в голове.
Он не станет обнимать меня, не посочувствует, лишь посмотрит строго и с упреком скажет: «Я же предупреждал. Чинхоевы — грязь». А потом отправит обратно к Ильясу. Потому что уйти от мужа — это позор. Уйти от мужа с ребенком в животе — непозволительный позор и пятно на роде Цуровых.
Мать наверняка пожалеет, но примет сторону отца и скажет: «Терпи, Лалочка, терпи». А я терпеть не хотела.
— Мы можем поехать по другому адресу? — окликнула я водителя.
— Куда?
— На автовокзал.
В этом мире есть только один человек, который встанет на мою сторону и не заставит вернуться к мужу-изменщику.
Мой дед.
Глава 3
Лала. Два с половиной года назад
Снег выпал неожиданно — крупными, тяжелыми хлопьями, застилая улицы города белой пеленой. Я стояла у окна в отцовском кабинете, наблюдая, как снежинки быстро-быстро оседают на землю, укрывая ее пушистым покровом. Те из них, что оказывались на стекле, быстро таяли. Точно так же таяла моя надежда выйти из этого дома без скандала.
За спиной гремел отцовский голос:
— Ты с ума сошла, Лалочка! Чинхоевы? Чинхоевы! Да ты знаешь, что этот род натворил в девяностые?
Я знала, без подробностей, но знала. В моем родном Дагестане, где я провела все детство и юность вплоть до пятнадцати лет, истории о московских чеченских кланах передавались шепотом, обрастая леденящими кровь подробностями. Наверное, на девяносто процентов они были лживыми, а может, и на все сто. Мой отец патологически не выносил Чинхоевых, а меня угораздило влюбиться в одного из них. Но мне было все равно. Все эти жуткие байки про страшные, лихие времена, про род, забывший корни, про какую-то вражду между семьями — всё это не имело ко мне никакого отношения. Ни ко мне, ни к моему избраннику.
Тогда, два месяца назад, когда Ильяс впервые привез меня на свою виллу в Подмосковье, когда мы пили шампанское у камина (мое первое в жизни шампанское), а он читал мне стихи Ахматовой — не те, что в учебниках, а те, что про настоящую любовь, которая движет солнце и планеты — мне казалось, что ничего не имеет значения. Даже то, что Ильяс оказался Чинхоевым. Даже то, что мои родители наверняка будут против этого союза. Я верила: наша любовь выше всяких грязных историй.
Наше чувство было как вспышка, как зародившаяся из ниоткуда планета, как горный ветер, который вдруг, в затишье, сорвался с вершин и закружил нас в своем вихре…
Отец орал, брызжа слюной. Мать молча подала мне чашку чая с лимоном.
— Он же полукровка, — с упреком и явной брезгливость сказала мама, будто это было самое страшное на свете. — Русская мать, отец-чеченец... Да он даже языка толком не знает!
Я сжала чашку так, что пальцы побелели.
— Мам, Ильяс говорит на трех языках. И зарабатывает в десять раз больше папы.
Удар хрустальной пепельницы об пол заставил меня подпрыгнуть от страха, но в то же время преисполниться решимости. Отец вскочил, и его тень накрыла меня целиком — огромная, как те горы, в которых я росла и которые веками защищали наш род, род Цуровых, от чужаков.
— Деньги?! Ты мне про деньги будешь говорить?! — прорычал отец. — Думаешь за деньги можно купить чистое имя и незапятнанную репутацию?
— Репутация Чинхоевых ничем не хуже нашей, — возразила я. — Не знаю, что там делал его отец в девяностые, но Ильяс не имеет к этому отношения. Он вообще не ладит с отцом. Они не общаются.
Я думала, это станет аргументом в пользу Ильяса, но, кажется, ошиблась — отец лишь сильнее побагровел.
— Ни чести, ни достоинства, ни сыновней почтительности, — прошипел он.
Пальцы отца впились в корешок семейного Корана на полке — той самой книги, что пережила многое: депортацию, войну, перестройку. Символ всего, что для него значило слово «род».