— Хочешь сказать, что он бросил ее, потому что с ее беременностью было что-то не так? Сорок лет назад вряд ли могли определить у плода наличие отклонений.
— У Залины была сложная беременность. Все время была угроза выкидыша. Вот врачи и запретили ей интимную жизнь на весь срок до рождения ребенка и прописали строгий постельный режим. Ну и что, ты думаешь, сделал Аслан? — Мама с отвращением передернула плечами. — Он нашел себе другую женщину. Эту русскую подстилку, которую привел в дом и поставил жену перед фактом: его любовница будет жить с ними под одной крышей, пока Залина не родит и не начнет исполнять супружеские обязанности.
Я в ужасе смотрела на маму, не веря своим ушам.
— Это не может быть правдой, — помотала я головой.
— Почему же? Аслан Чинхоев был не человеком, а сущим шайтаном. Он на все был способен.
— Зачем ты мне это рассказываешь, мам? Чтобы что? Чтобы я начала сомневаться в Ильясе?
— Ты уверена, что он не станет таким же, как его отец, когда ты родишь ему дауна? Он тебя, конечно, не выгонит, пока не получит денежки из наследства Аслана, а что будет потом? Ты наверняка останешься у разбитого корыта с больным ребенком на руках.
— Он любит меня, — помотала я головой. — Он не бросит нас.
— Любовь — это одно, но жизнь — другое. А мужчины — третье. Ты не представляешь, как быстро любовь испаряется, когда наступают тяжелые времена. А у вас они будут бесконечные, если ты родишь этого ребенка. Неужели ты не понимаешь, Лала? — Мама вцепилась в мою руку и продолжала напирать. — Не разрушай свою жизнь, слышишь?
— А что, если врачи ошиблись? Что, если малыш здоров, а я избавлюсь от него? Как с этим жить?
— Ты никогда этого не узнаешь. Срок еще маленький. Иди в больницу и сделай… операцию. А потом ты еще родишь. Вы с Ильясом родите. Слышишь меня?
Я кивнула и закрыла лицо руками. В голове было столько мыслей, что, казалось, она сейчас лопнет.
— Лала… — ласково проговорила мама, обняв меня. — Послушай меня. Ты не обязана никому доказывать, что ты сильная. Ты и так сильная. Но не нужно жертвовать собой и своей молодостью ради ребенка. Да и он… или она… Разве для него такая жизнь не будет мучением? Он ведь будет не таким, как все. Он будет медленнее учиться, постоянно улыбаться, а люди… Люди жестоки. Они будут шептаться, тыкать пальцами, обходить стороной…
— Ты права, мам, во всем права. — Я подняла на нее глаза. — Спасибо, что честно высказала свое мнение.
Домой я уезжала в состоянии странного покоя. Слез не было. Была лишь решимость. Я наконец-то поняла, какое решение должна принять.
Глава 43
Лала
— Я не хочу делать аборт, — сказала я, глядя прямо в глаза Ильясу. — Не сейчас. Не завтра. Никогда.
Мы сидели за кухонным столом. За окном шел сильный дождь, как будто небо оплакивало мою решимость и хотело ее смыть.
Ильяс долго не отвечал. Только смотрел на меня… с бесконечной нежностью. Точно так же он смотрел на меня тогда, в Париже, когда мы впервые говорили о детях. В тот день он сказал: «Я хочу дочку, которая будет похожа на тебя. Будет такой же красивой, смешливой и дерзкой». А я ответила: «А я хочу мальчика, чтобы он был таким же добрым и нежным, каким умеешь быть ты». Ильяс тогда долго возмущался, он ведь себя не считал ни добрым, ни нежным. Но я-то лучше знала, какой человек скрывается за всем этим пафосом, брутальностью и кажущейся грубостью.
— Ты уверена? — спросил он наконец.
— Да, — ответила я. — Я никогда себе не прощу, если прерву беременность и лишу жизни ребенка. Нашего ребенка, Ильяс. Он имеет право жить. Синдром Дауна — это не страшная болезнь, от которой каждый вдох будет отдаваться болью. Да, малыш будет не таким, как все, но я читала, Ильяс. Такие дети живут долго, они обучаемы, они даже работать могут, Ильяс.
Чем больше я говорила, тем выше взвинчивались нотки в моем голосе.
Ильяс опустил взгляд. Он барабанил пальцами по столу, отбивая какой-то рваный, резкий ритм. Он не злился, но нервничал и не знал, что сказать.