Тимура, лежавшего на дне моторной лодки, Знахарь с Афанасием внесли во двор на руках. Он был в сознании, но выглядел так, будто попал под заходивший на посадку самолет.
Лодочник, мужичонка с серым испитым лицом и беспокойно бегающими глазками, поспешно ретировался. Пять зеленых сотен, которые отсчитал ему Знахарь, он молча сунул за пазуху, потом завистливо взглянул на знахаревские хоромы, нажал кнопку стартера, встал к штурвалу и был таков.
Когда Тимура осторожно уложили в сарае на подстилку, Афанасий, шустро перебирая кривыми бурятскими ножками, начал носиться по дому. Поначалу казалось, что он бестолково суетится, но не успел Знахарь толком сообразить, что же делать, чем Тимуру помочь, а у шамана все было на мази.
Горячий двухведерный самовар уже стоял в сарае. В шайку была налита вскипевшая вода, и бурятский колдун сыпал в нее какие-то травки.
– Помоги мне, Майкл, однако. Раздевать Тимура надо.
Они стянули с Тимура изодранную – в крови и испражнениях – одежду. Все его тело было в гематомах и ссадинах. На самых чувствительных местах краснели совсем свежие ожоги. Но на первый взгляд повреждений, опасных для жизни, не наблюдалось. Тимур, стиснув зубы, смотрел на своих друзей и глухо стонал. В чуть раскосых, по-восточному, глазах его не было в этот момент ничего, кроме усталости и муки. Когда его неловко шевельнули, он попросту отключился.
Афанасий покачал головой.
– Однако лечить надо крепко. Уходи, Майкл.
Зная его манеру лечения, Знахарь молча вышел из мрачного жилища на солнечный двор и направился в дом. Там он достал из холодильника пару бутылок «Грольша» и, выйдя во двор, уселся за стол, где они с Афанасием только что пили чай.
– С утра выпил – весь день свободен, – сказал Знахарь равнодушному голубому небу и открыл бутылку пива.
Из сарая доносилось буханье шаманского бубна и завывания. Но Знахарь уже ничему не удивлялся. Несколько раз доносились вскрики Тимура, потом – успокаивающее бормотание Афанасия. Бурятская народная медицина, как видно, не признавала болеутоляющих средств.
Прошлой осенью, когда Афанасий аналогичным образом лечил Семена, Тимур заметил:
– У настоящего мужчины боль вызывает только улыбку.
– Ты себя имеешь в виду? – ядовито поинтересовался тогда Знахарь.
– Нет, – грустно вздохнул Тимур, – я слабый городской отросток… Куда мне!
Ужинали они уже втроем. Выпив настоя бурятских травок, Тимур четыре часа проспал, словно мертвый, но проснулся весьма бодрым. Знахарь был приятно удивлен и очень доволен, что ему не пришлось вспоминать навыки реаниматора. Афанасий уверял, что синяки пройдут за неделю – и следов не останется.
Тимур сидел на стуле, поставленном спинкой вперед, будто Щорс на лихом коне и под красным знаменем. Голова обвязана, кровь на рукаве…
На рукаве крови не было, но за спинку стула осторожно держались его распухшие посиневшие пальцы. А вокруг головы и впрямь был намотан бинт. Косичку ему Афанасий безжалостно отстриг и, выбрив череп, приложил к затылочной части листья каких-то лопухов с вонючей мазью.
– Дырка в голове, однако, – пояснил он и добавил, заметив беспокойство в глазах Знахаря, – не насквозь.
За чаем Тимур рассказал про вынужденный визит к Кислому и про его предложение.
Знахарь удивлялся сам себе, но ему с трудом удалось сдержать слезы, когда он понял, что Тимур терпел муки из-за своего отказа предать его. Он ведь мог бы схитрить, сказать, что согласен, а потом рассказать все, и они бы вместе придумали, как Кислому глаз на жопу натянуть. Но Тимур не смог предать друга даже понарошку.
Потом он рассказывал жуткие вещи про громадного олигофрена со странной способностью становиться интеллектуалом в пыточном ремесле. Про уникальные пыточные станки, про то, что действие некоторых из них Тимуру довелось испытать на себе.
Клещ, как и обещал Кислому, старался причинить Тимуру максимальную боль, по возможности не калеча. Мучил его всю ночь. Несколько раз заходил Кислый, спрашивал – ну что, не надумал еще?…
Тимур был утомлен и измучен невыносимой болью, но все же, когда приходил в сознание, хитрил, притворяясь совсем сломанным и неподвижным. И под утро его хитрость принесла желанные плоды. Клещ перестал между пытками связывать Тимуру руки и ноги, ограничившись единственной веревкой, которой левая щиколотка пленника была привязана к кольцу, вкрученному в стену. А под утро он раслабился вконец – вспотев от трудов праведных, утер лоб рукавом и легонько пнул бессильно раскинувшегося на бетоне Тимура:
– Ну что, чудак? Полежи тут пока, отдохни. Дальше еще веселее будет. А я за пивком схожу. Тебе принести?…
Не дождавшись ответа, циклоп хрипло хихикнул и вышел из подвала, плотно затворив за собой дверь.
С той стороны лязгнул засов.
Тимуру удалось подняться. Болело все – не было ни единой клеточки в организме, которая не отзывалась бы мукой на каждое движение. Было липко, грязно, противно. Но тело по-прежнему слушалось владельца беспрекословно, о чем обманутый неподвижностью жертвы Клещ не знал.
Времени возиться с веревкой не было, а длины ее не хватало, чтобы Тимур мог добраться до стола и чем-нибудь вооружиться. Единственное, что было в зоне доступности – «Нюрнбергская дева». Но расставаться с жизнью самостоятельно Тимур пока не собирался.
Зато он смог дотянуться до одного из стилизованных под подсвечники торшеров, расставленных вдоль сводчатых стен пыточной камеры. Электрический провод одного из них был весьма длинным. Выдернув его из розетки, Тимур оторвал провод от торшера и зубами зачистил его концы. Потом снова вставил вилку на место и отошел как можно дальше от погасшего светильника, надеясь, что Клещ не обратит на него внимания. И аккуратно лег на пол, прикрывая провода и стараясь не замкнуть их своим телом.
Едва он успел проделать это, как раздался металлический лязг засова и скрипучая дверь распахнулась.
Клещ ввалился в темницу, допивая на ходу банку пива. Смяв жестянку могучей лапой, он отшвырнул ее в темный угол.
– Кайф! – пробурчал он довольно.
Во второй его лапе помещались еще две жестянки. Он вскрыл обе, запрокинув голову, отпил из одной. Присел перед лежащим Тимуром на корточки и ощерился.