Она знала, что поведение девочки начинает отражаться на ней самой. Элизабет случайно подслушала, как две фрейлины королевы язвительно обсуждали дикую шотландскую девчонку, которой нужны хорошенькая трепка и крепкая рука. Непокорное семя, называли они ее, достойное дитя своего отца. Но Марджори была не единственной, о ком они сплетничали. Однажды утром, выходя из часовни после мессы, Элизабет услышала, как несколько женщин вслух размышляют, почему она до сих пор не забеременела, хотя с момента свадьбы прошло уже больше года.
Словно в ответ на эти мысли живот ее скрутило судорогой, и струйка крови потекла в комок льняной ткани, подложенной у нее между ног.
– Марджори! – резко сказала она. – Ты сделаешь так, как тебе говорят.
Взгляд Марджори метнулся к ней, но затем девчонка вновь гневно уставилась на Джудит, словно кормилица была здесь главной.
– Ты слышишь меня?
На этот раз девчонка даже не соизволила посмотреть в ее сторону.
Элизабет почувствовала, как загорелись у нее щеки, и ее охватил гнев, внезапный и безрассудный. Она подошла к столу и взяла Марджори за руку:
– Отдай ее мне.
Марджори испуганно ахнула от неожиданности и попыталась вырваться, но не тут-то было. Крепко держа ее, Элизабет заставила девчонку вынуть руку из‑за спины. Не обращая внимания на протестующие вопли Марджори, Элизабет разжала ей пальцы и выхватила игрушку, которую та сжимала в кулаке. Это была фигурка мужчины из замка, вырезанная из слоновой кости.
Какое-то мгновение, согнувшись чуть ли не пополам, запыхавшаяся, с растрепанными волосами, выбившимися из-под заколок, Элизабет молча смотрела на нее, и тут Марджори рванулась вперед и ногтями расцарапала ей щеку. Элизабет отреагировала машинально и отвесила ей такую пощечину, что девочка отлетела к столу и вцепилась в него, чтобы не упасть. Так она и застыла, одной рукой держась за крышку, а другую поднеся к пылающей щеке. Элизабет поставила фигурку из слоновой кости на стол и, не глядя на Джудит, поспешно вышла из комнаты. Спускаясь по лестнице, она слышала за спиной плач Марджори.
Выскочив во двор, под лучи жаркого полуденного солнца, она глубоко вздохнула. Ее служанка Лора сидела рядом с прачкой, склонившейся над корытом, в котором та стирала ночную сорочку и нижнюю юбку своей госпожи. Женщины, казалось, уже вполне освоились на новом месте и вернулись к распорядку, привычному для них в Ирландии. А вот она, похоже, оставалась единственной, кто никак не мог привыкнуть к произошедшим переменам.
– Миледи! – приветствовала ее Лора. – Какой чудесный денек, не правда ли? – Улыбка служанки увяла, когда Элизабет прошла мимо, не ответив.
– Миледи?
Опустив голову, Элизабет поспешно зашагала через внутренний двор замка, стремясь оказаться как можно дальше от своих покоев. А замок тем временем жил своей шумной жизнью. Грумы вели лошадей в стойла, трое мальчишек со смехом везли овощи на ручных тележках с огородов на кухню, стряпчие и королевские чиновники входили и выходили из главного зала. И над всей этой суетой возносились стены огромного донжона, позеленевшие от плесени.
Элизабет миновала стайку служанок, которые несли ведра с водой из колодца. Их высокие голоса больно резали ей слух, и она заспешила дальше, стремясь поскорее оказаться в одиночестве. Но куда пойти? Последние пять лет замок Йорк служил королю Эдуарду административным центром и плацдармом для ведения войны в Шотландии, и в городе за его стенами, который по численности населения уступал только Лондону, столпотворение и толчея наверняка окажутся не меньшими.
Улицы и улочки, вдоль которых выстроились деревянные лавчонки и молельные дома, всегда были запружены торговцами и содержательницами пивных, рыбаками и монахами, а воды рек Уз и Фосс кишели рыбацкими лодками и купеческими судами. За месяцы, проведенные здесь, Элизабет успела хорошо изучить площади и рынки города, но, несмотря на близкое знакомство, он по-прежнему оставался для нее чуждым, временным пристанищем, и она чувствовала себя лишней в этом коловращении чужих жизней.