Макдуалл выпрямился, завидев его.
– Вы идиот! – прорычал он, направляясь к нему. – Вы могли убить его!
– Кто-то же должен был остановить его, – парировал Ментейт. – Он косил ваших людей, как сорную траву!
– Грей еще жив.
Макдуалл обернулся на голос одного из своих солдат. Ментейт последовал за капитаном, который подошел к тому месту, где заканчивали связывать Уоллеса. Грей и в самом деле был еще жив и стонал, оскалив окровавленные зубы. Рубашка у него на спине пропиталась кровью из раны.
Макдуалл кивнул своему солдату:
– Прикончи его.
Уоллес, понимая, что сейчас произойдет, зарычал от ярости, но не смог даже пошевелиться, когда Грею задрали голову и перерезали горло кинжалом. Уоллес все еще бесновался, когда люди Макдуалла накинули ему на голову капюшон и втроем поволокли к повозке.
Теперь, когда главарь мятежников был связан и не представлял опасности, Макдуалл сорвал с головы шлем. К нему подскакали всадники, которые преследовали остатки банды Уоллеса.
– В лесу скрылись единицы, капитан, – доложил один из них. – Преследовать их дальше?
– Не надо, – отозвался Макдуалл. – Мы взяли того, за кем приходили.
Он кивнул своему солдату, стоявшему у повозки. Когда тот приблизился, Ментейт увидел, что он держит в руках потрепанный кожаный мешок.
Он протянул его Макдуаллу, который обернулся к Ментейту.
– Доставьте Уоллеса в английский гарнизон в Лохмабене. – Он протянул ему сумку. – Передайте им и это тоже. Скажите им, что нашли сумку при нем. Вы меня поняли?
– Что в ней? – поинтересовался Ментейт, принимая сумку. Она была очень легкой.
– То, чем вам не стоит забивать себе голову. Запомните, Ментейт, вы схватили Уоллеса в одиночку. Меня и моих людей здесь не было.
Глава сорок шестая
Августовский день, душный и пасмурный, клонился к вечеру. Небо грозило пролиться дождем, когда Роберт со своим отрядом пробирался на запад по предместьям города. Впереди уже вырастали стены Лондона, вставая над домами, церквями и мастерскими ремесленников, которые тесно лепились к их каменной линии, постепенно уступая место лугам и пустошам с разбросанными по ним деревнями, приютами для прокаженных и импозантными монастырскими обителями, между которыми петляла дорога, упираясь в Вестминстер. Дым пекарен, жилых домов и открытых костров поднимался кверху, серым туманом окутывая окрестности. В воздухе ощущался солоноватый запах прибрежных болот.
Дорога, по которой они ехали, была непривычно пуста, а в деревнях царила неестественная тишина. Роберту показалось, что откуда-то из‑за стен доносятся радостные вопли, и он мельком подумал, нет ли сегодня какого-либо гулянья, ради которого жители пригородов потянулись в город. Но мысль эта не вызвала у него интереса, и ее быстро вытеснили более насущные размышления.
Смерть дочери короля набросила мрачную траурную вуаль на Рождество. Угнетенное и унылое настроение не развеялось и с наступлением нового года, когда двор наконец оставил Йоркшир и двинулся на юг, через Линкольн к Вестминстеру. Роберту казалось, будто невидимые руки неотвратимо и безжалостно влекут тем же путем и судьбу Шотландии, чтобы уже навсегда заковать в каменные путы закона на осенней сессии парламента. Поздней весной, направляясь в Риттл, он надеялся, что известия, которых он так долго ждал, встретят его там. Но его поджидали лишь отрывочные отчеты, здания, нуждающиеся в ремонте, да растерянные арендаторы, которым срочно требовалось внимание здравомыслящего и рассудительного хозяина.
Когда на смену весне пришло лето, нетерпение, с которым он ждал ответа Джона Комина, достигло такой степени, что топот конских копыт, приближающихся к поместью, заставлял его бросаться к ближайшему окну. А новостей все не было. И теперь, проведя два месяца в Эссексе, где он разбирался с делами, оставшимися после отца, Роберт возвращался ко двору короля, снедаемый парламентскими тревогами. Послезавтра вступит в силу новая конституция Шотландии и будет создан Совет, подконтрольный английским хозяевам.