Уполномоченный даже дар речи потерял. Прошлое встало перед ним, маяча отблесками ночных пожаров, вспышками выстрелов, топотом и гиканьем всадников. Тогда он стоял перед партсобранием, желая выйти из партии и укрыться от кипевшей вокруг жизни. Теперь стоял перед колхозниками и бесшумно хватал ртом воздух. Как не скрывал он давнюю историю, а она все равно всплыла! И вот теперь хохочут женщины да подростки, пальцами показывают!
-Курбанназар-ага! – грозно прикрикнул председатель. – Думай, что говоришь! Зачем клевещешь на честного человека, да еще уполномоченного партией! Он ведь уполномочен самим товарищем Сталиным!
-Вах, Аннамеред-джан! – насмешливо откликнулся Курбанназар. – Я и не знал, что наш уполномоченный с самим товарищем Сталиным в родстве! – И собрание снова разразилось хохотом. Все знали, что уполномоченный райкома – товарищ Сапаров нашел себе тепленькое местечко по рекомендации родственника – председателя райпотребсоюза Аннаораза Сапарова. В райкоме и паек есть и «бронь» от мобилизации. А ездить по районам и чесать языком на собрании, куда полезней для здоровья, чем месить грязь в окопах.
- Наше решение такое, - взмахнул рукой старый учитель Тойли Усманов – татарин, в начале века обосновавшийся в Туркмении и пустивший тут корни - жена туркменка и пятеро детей. – Соберем немного продуктов и отправим, но пусть наши сельчане сопровождают обоз до самого эшелона… Как, Баба? – обернулся он к худому мужчине в гимнастерке без знаков различия, правый рукав которой был зашит.
-Правильно! – немногословно ответил тот.
-Это что же, товарищи? – возмутился председатель. – Вы не доверяете Советской власти? Так вопрос ставите?
-Аннамеред, - назидательно, как бывало в школе, ответил ему учитель. – Если бы ты так плохо не учился, я бы напомнил тебе русскую пословицу – не путай божий дар с яичницей! Кто говорит здесь о Советской власти? Кто против нее говорит? Здесь говорят о тех, кто в тылу прячется да сиську народную сосет…
-Правильно! – закричали женщины. – Или ничего не дадим!
Арслан-дяли, озабоченно нахмурив лоб, сидел, поджав ноги, и что-то подсчитывал, загибая пальцы.
-Башлык, - заметил он с укоризной, - у меня три дня во рту не было ни крошки чурека, а ты хочешь отдать их кому-то в городе?
В толпе раздались смешки. А дурачок, все так же серьезно качая головой, заявил:
-Люди! Не покупайте чурек у Ширин-дайзы (тетушки Ширин), у нее мука старая, плесенью и мышами воняет… Я принес ей десять шкурок тушканов, а она дала мне полчурека… я его есть не мог… тошнило… весь день животом маялся…
-Ишь что выдумал, дурак набитый! – затрепыхалась в толпе сдобная и пышная Огульширин, на которой останавливались взгляды у многих колхозников. И, как говорили, никому она не отказывала. Хотя, возможно, это были просто слухи. Овдовев двадцать лет назад, молодка Огульширин – бездетная и безродная, взятая замуж из чужого аула, - осталась здесь, замуж не вышла, вела хозяйство одна, и приторговывала, чем могла, хотя и числилась в колхозе за активистку. – У меня мука старая? Чтоб глаза твои лопнули, ишак облезлый! Чтоб язык твой отсох…
Люди уже смеялись. Выходка дурачка разрядила обстановку. Только Огульширин кипятилась еще, искоса наблюдая за уполномоченным и председателем – а вдруг заинтересуются ее мукой?
Уполномоченный молчал. Молчал и председатель сельсовета. А корреспондент что-то строчил в блокноте. Только весело щебетала детвора, повиснув на низком дувале.
Протяжный, скрипучий звук донесся из-за холма. Облако пыли, поднявшееся над выгоревшей степью, указывало, что по дороге приближается какой-то транспорт.
-Кого это черти несут? – спросил старый учитель. – Никак автобус идет…
-Где? Где? – Подростки и ребятишки помладше, расталкивая толпу, стали выбираться поближе к дороге. Снова полезли на дувалы, на деревянную ограду сельсовета, поднимались на цыпочки, вытягивали худые шеи – работали дети наравне с взрослыми, а питались не лучше. И только искорки любопытства, блестевшие в черных глазенках, выдавали неуемный детский, живой интерес ко всему происходящему.