Он послушно пошел за председателем, но, сделав десяток шагов, обрадованно хлопнул себя по лбу и вернулся.
-Я что хотел сказать… Что колхозники, которые откажутся сдавать дополнительный налог в фонд обороны… не смогут взять себе детей… вредителям и контрреволюционерам, мы не можем доверить будущее нашего народа… Отступники, отрекшиеся от своих братьев с фронта, посягнувшие на указ товарища Сталина…
Колхозники застыли как громом пораженные. Даже Ибрагимбеков раскрыл рот от удивления. Потом снял фуражку и вытер вспотевшее лицо платком.
-Думай, что говоришь, харам-зада! – завизжала Оразсолтан. – Люди, да что же это?
Сапаров, не моргнув глазом, продолжил:
-Я сейчас же распоряжусь, чтобы детей отправили в соседний колхоз. Там живут сознательные колхозники… А у вас самих на жизнь не хватает… куда вам прокормить еще два десятка детей… - Свежий коровий блин залепил ему лицо. Раздался хохот.
Арслан-дяли, кривляясь, танцевал перед колхозниками, замирая то в одной, то в другой позе, отдаленно напоминавшие повадки уполномоченного райкома. Особенно понравился народу дурачок, когда застыл с вытянутой рукой, словно закрываясь от солнца. Уполномоченный видел в Ашхабаде, в центральном сквере памятник Ленину, вот и внес новшество в набор жестов и поз, чтобы его речи звучали более убедительно. Но колхозники памятник не видели, когда им бывать в столице, а вот позу уполномоченного райкома узнали сразу и поэтому хохотали до упаду, а Сапарова просто затрясло от унижения. Он долго и безуспешно искал по карманам носовой платок, опустив голову пониже, чтобы зловонная смесь не попала на пиджак.
Наконец ему удалось отереть лицо. И красный от бешенства он бросился на дурачка:
-Ах, ты гнида мелкая… на кого руку поднял, червяк навозный?!
Тот не дрогнул. Блаженная улыбка расползлась на лице, испещренном потеками пота и грязи. Колхозники притихли от неожиданности. А Сапаров уже занес руку над бритой головой Арслана.
-Не смей! – взвился над толпой пронзительный женский голос. – Только тронь – костей не соберешь!
Сапаров, ничего не видя и не слыша от ослепившего гнева, пнул ногой убогого, и тут же свалился ничком в пыль. Однорукий Бабахан склонился к уполномоченному и с угрозой произнес:
-Смотри, по-русски здесь никто не понимает… Но если ты хоть слово вякнешь – тебе не жить! Хватит, попил колхозной кровушки… - и изобразив на потном лице участие, протянул руку. – Вставай, весь костюм запачкал…
Две женщины подняли под руки и увели всхлипывающего Арслана. Все видели, как доковыляли они до цистерны с водой, как умывали дурачка, и как он, заметив у двери сельсовета ведро с красной краской, отпихнув женщин, бросился к нему, радуясь новой забаве.
У людей просветлели лица. Показались улыбки. Слишком привязаны были все к этому тщедушному человеку со страшной судьбой. Всю его семью в гражданскую вырезали сипаи. А пятнадцатилетний Арслан прятался в тамдыре (круглая печь из глины для выпечки хлеба), пока во дворе хозяйничали непрошенные гости. Когда же выбрался наружу и увидел изрубленные тела отца, матери и братьев, насаженное на вилы тело младшей сестры – подросток потерял сознание. Очнулся уже другим…
Председатель сельсовета и Бабахан проводили Сапарова у машине, что стояла возле школы.
-Поезжайте, поезжайте, товарищ Сапаров, - миролюбиво приговаривал Бабахан, похлопывая уполномоченного по плечу. – И дайте разгон районным бюрократам… Пусть подумают, что значит лапу в государственную кормушку запускать…
Сапаров потерянно кивал и едва передвигал ногами.
-Не забудьте врача к нам отправить, - строго напомнил председатель сельсовета.
Машина сорвалась с места и помчалась по косогору вниз, вздымая тучи пыли. Которая, поднимаясь, смешивалась с дымом костров, горевших уже почти в каждом дворе. Люди грели воду и готовили немудренную пищу для детишек. А серо желтую мглу, поднимавшуюся над аулом , подхватывал ветерок и нес в пески, попутно теребя выцветший лозунг, натянутый над школой: «Мы – не рабы. Рабы немы!» Полотна на лозунг не хватило, и последние слова, взятые председателем по совету учителя из букваря, были написаны слитно. Художник-пророк два дня писал лозунг за пять килограммов муки…
В последний раз вспыхнули лучи солнца, погрузившегося за синие вершины гор, и наступила умиротворяющая тишина, изредка прерываемая голосами людей, - во дворах варили молочную кашу, обильно приправленную маслом и изрядно подслащенную – кладовщик расщедрился и выдал для блокадных ребят весь «сладкий фонд» - три килограмма сахара-рафинада…