Тело медленно сползло по нему в сторону, оставляя на белоснежном скафандре кроваво-красный след. Это Мамон оттащил труп в сторону. Родрик поднял глаза и увидел, как Иля деловито вытирает об чахлую травку тесак от крови.
— Спасибо… — хрипло прошептал Родрик. Говорить было больно. Горло жгло огнем. Сделав несколько пробных глотков, Кассель понял, что кадык вроде цел…Надо же так по-глупому лопухнуться. Он поискал глазами Грина. Тот стоял чуть в стороне, потупив глаза. Как не крути, а он был виноват в том, что их миссия чуть было не провалилась.
Джонни подошел к трупу и брезгливо ногой повернул на бок голову. Присел рядом и достал свой нож, с которым не расставался. Родрик хотел закричать, запретить, наорать, как командир, но так и не промолвил ни слова. Это обычай его народа, его обычай и с этим ничего нельзя было поделать. Спрятав отрезанные уши, Джонни повесил их у себя на поясе на ремне, рядом с пустой кобурой.
Мамон и Дука неодобрительно покачали головой, но времени для споров не было. Надо было зарабатывать свою свободу, и не вина Родрика, что делать это приходится через смерть и убийства. Ни он придумал эти правила, ни он поставил ребят в такие условия и ни он отбирал себе в центурию людей.
— Род, это Штуцер! У нас минус два…
И того осталось у Кида семь человек…
— Род, это Отец минус один.
Шесть… Пока все идет просто отлично! Они не потеряли ни одного человека и вышли без потерь на исходные рубежи для атаки. Кассель посмотрел в биноколь и разглядел в полуразвалившимся сарае, по условиям игры выполняющем роль штаба, мелькнувшую тень. Кид был там. Род был уверен в этом.
На порог сарая вышел еще один штурмовик. Он потрогал кобуру с пистолетом и недовольно поморщился. К оружию со временем привыкаешь. Закурил, пуская струйку дыма в скафандр, пряча тусклый огонек в кулак.
— Рекрут! Отец! Прием! — тихо проговорил Родрик, вызывая свои диверсионные группы по внутренней связи.
— На месте Рекрут!
— Отец на месте!
— По моей команде начинаем…
Ошибиться сейчас было никак нельзя. От решений Рода зависела не только его жизнь, но тех кто поверил ему, кто пошел за ним, заранее даже не надеясь на успех.
— Грин, — Кассель обернулся к другу, заметив, что тот необъяснимо напряжен. Взгляд бегающий, испуганный, — пока они в доме, то нам их не выкурить голыми руками. Надо выманить их оттуда.
— И что? — настороженно пробормотал Грин.
— Только ты их сможешь выманить. Притворись, что ты перебежчик, что пришел их рассказать о наших планах, что в обмен просишь лишь жизнь и место взамен убитого нами бойца в экспедиции в Черную Гавань…
— Почему я?! — взвился Грин.
— Я прекрасно помню, как в Ледяном Остроге ты умудрялся обманывать самого Шлифана и отлынивать от работы. Боюсь, в тебе умер самый талантливый актер, которого я знал.
— Тьфу ты! — выругался Грин, подползая к Родрику поближе.
— Обещаю, тебя не заденет… Мне нужен Кид…нам нужен! — Родрик поглядел другу в глаза.
— Ладно брось, не девочка… — ответил на его взгляд Грин, проползая за командира, но тот резко ухватил его за рукав скафандра.
— Постой!
— Что? — сильный удар в нос откинул его голову назад.
— За что?! — изумился Грин.
— Для достоверности…
Он обогнул Родрика и встал с прожаренной палящим солнцем земли, слегка отряхнувшись. К чести караульного, тот заметил его сразу. Вскинулся, выставив перед собой нож и заорал:
— Эй ты! Кто ты?
— Я Грин… — чуть помедлив, проговорил друг Касселя, нервно облизнув пересохшие губы. — Мне надо к Киду! Доложи, что я пришел…
— Сейчас! — ухмыльнулся часовой. — Я только отойду, как ваша банда меня и кончит. Я же знаю, что ты из центурии Каасселя.
— Я этого и не отрицаю, — пожал плечами Грин, — но я от них сбежал. Достало видеть их унылые рожи. Доложи Киду, скажи, что старина Грин принес ему в клювике кое — какие известия о его лучшем друге…
При этих словах Иля тронул Родрика за плечо и растерянно пожал плечами, но и сам центурион мало, что понимал. Грин разговаривал с подручным этого убийцы, как со своим старым знакомым. Это пугало и удивляло одновременно, зароняя в душу сомнения. Впервые со смерти Пота в душе Родрика шевельнулось смутное подозрение или догадка. Он пока еще сам не определился с этим непонятным чувством, но больше всего на свете ему в тот момент хотелось, чтобы эта самая мысль оказалась неправдой.