Из-за пачули Престону нельзя было пить вино. Поднос с продолговатыми костями и напитками оставался нетронутым, но Престон, как ни странно, производил впечатление пьяного. Его взгляд стал всеобъемлющим, а ораторские жесты обмякли. Возможно, на него так подействовала исповедь, но Лилия забеспокоилась и вытащила его из котла. Ужаснулась. Вверенный ей колдун разбух чуть ли не вдвое, кожа его побелела. Престон напоминал разварившуюся клецку.
Это вызвало некоторые волнения в банном отсеке. Никому не хотелось навлечь на себя гнев Жреца.
Бедняге помог суровый лечащий массаж. От каждого прикосновения стотри-массажиста тело колдуна брызгало водой. Он выжал его досуха…
— Спасибо, — сказал Престон.
…и положил сушиться на полок.
Когда Имара оклемался, лекари порекомендовали ему отправиться в покои и отдохнуть. Но в покои Престон идти не пожелал. Вместо этого он сдался Кире. Она не застала его сушку, но была взволнована в два раза больше, чем все остальные, вместе взятые. Престон устал объяснять ей, что все обошлось благополучно, просто он положился на свое старое тело и прогадал.
— Простите меня, — лепетала она. — Я не могу найти в себе сил войти в банные комнаты, когда там так много людей. Много нагих… мужчин. Я бы обязательно помогла вам первой.
Престона это начало забавлять.
— Вот так просто ворвалась бы в мою котловую и принялась меня выжимать? Нагого мужчину?
— Ах! Вы другое!
— Ну да, ну да.
— Вы — часть наших надежд, яркий символ! Вы выше моих странностей!
— Я понял. Спасибо. Не волнуйся так. Покажешь мне Исток?
— Я так надеялась, что вы спросите об этом. Пойдемте.
Престон почувствовал, что его робко взяли за руку. Возражать не стал. Это было приятно.
Пока Кира удивляет Престона искусственной природой, и тихонько млеет в его компании, мы, как и причитается призракам — рванем сквозь стены. Заглянем в воздушные трубы Истока, в хитросплетения его вентиляционной системы.
Олечуч ловко развернулся в широком стыке, скользнул вниз и замер.
Повиснув на переборке, вниз головой, как летучая кошка, он глядел нарисованными глазами вниз, в пропасть вертикальной кишки. Из нее, освещенной до самого дна сумрачной краснотой, поднимался знакомый запах. Олечуч почувствовал его почти сразу, как попал в вентиляцию. Хищно клекоча, он полз, угловато расставляя конечности, навстречу флюидам силы и уверенности, которые однажды не успел загасить.
Это был достойный противник (в молодости — бывалый мучитель манекенов), и Олечуч нетерпеливо клекотал. От злости и мрачной истерии его мучили припадки. Разум кишел воспоминаниями: одно отчаянье да страхи, тупая боль и беспомощность. Они прели, язвились и затвердевали ненавистью. Наводя страх на жителей Истока, внезапными нападениями из решетчатых отдушин, он немного успокаивал себя.
Но этого было мало!
Мало!
Все так же вися вниз головой, Олечуч издал глубокий низкочастотный вой. Стены вентиляции завибрировали. Враг должен знать.
Кыкл-кыкл-кыкл…
Он обязан приготовиться!
Манекен, бешено хрипя, рванулся вниз — в свободный полет. Кроме перчаток, доспехов на нем не было, он упрятал их в надежном месте, сняв все, чтобы они не мешали и не гремели. Его тело покрывала кровавая лаковая роспись. Каша была надежно пришита к плечу. Набитая опилками Крикуша — к спине, с расправленными крыльями и обнаженным черепом.
У самого дна он резко вонзил черные когти в стены и почти сразу затормозил. Спрыгнул вниз и пополз дальше, напевая нескладно и отрывисто:
Режь ножом, проткни копьем,
Махни булавой, а после ногой!
Щелкни плетью, лязгни клетью,
Смени мне голову, за день — третью!
Славно измучено, все стерпит чучело.
Делай что хочешь, рви и терзай,
Шестом и мечом, главное знай:
Делай что хочешь, ударь — отойди,
Но никогда нам в глаза не смотри!
Кое-кому вскоре не поздоровиться. Поглядев на эту маленькую, но важную вставку, вернемся к Престону и более его не покинем.
Два дня Престон слонялся по Истоку со своей тетрадью, делая рисунки и что-то записывая в ней сутулыми каракулями. Он копировал планы, хитро выпытывал у стражей важную информацию вроде «ага», «нет» и «по той анфиладе, прямо и налево». Умело прячась от Киры в пальмовых рощицах и обманывая патрули незаинтересованным видом, он тщательно собирал информацию о внутреннем устройстве Истока, чтобы потом передать ее силам Авторитета.
Пригодилась отточенные навыки разведчика. И, иногда, вора. Престон скромно гордился тем, что даже в такой неподходящей физической форме, смог стащить десяток образцов варварских технологий. Это были, в основном, обломки плат и обрывки проводов, но Престону они казались столь же непостижимыми как «послезавтра» для бабочки. Престон прятал их в своих покоях, делая на каждом образце бирку с пометкой. Там он записывал, где был найден образец, и при каких обстоятельствах. Чаще всего там значилось «больш. неохр. ящ; прогулив».
На самых ценных его экземплярах, планшете для связи с Ревернасом и странной штуковине, выдувающей теплый воздух, он написал: «мои покои. предм. роск; обыск».
Так он скоротал время до самого начала празднества, рассчитанного на четыре дня беспрерывного кутежа и бражничества в понимании Соленых варваров. Это означало, что рабочий день будет урезан до четырех часов, а дощечки, дающие право на управление всеми видами моржей, станут временно недействительны.
Ну и, разумеется: поэтические вечера, спортивные многоборья, театральные зрелища, охота на глубинных монстров, моря водорослевого пива и горы полусырого мяса.
Перед началом пира к Престону заявился Рем в какой-то черной хламиде. Хламида была покрыта устрашающими рисунками черепов и отмечена некой надписью, похожей на нагромождение сучьев.
— На площади уже гуляют! — сообщил Рем чуть громче, чем погорелец, зажатый между огнем и высотой девятого этажа.
— Чего ж ты орешь-то так? — удивился Престон. — Гуляют и хорошо.
— Я тебя плохо слышу! — ответил Рем, не сбавляя тон. — Там жарят почище, чем в Громовой Лютне, клянусь Первым!
— Кто жарит? Что это на тебе за тряпки? Кто-то умер?
— Навалом! — отвечал Рем. — Бери любую на плечо и волоки куда хочешь! Они сейчас ничего не соображают! Группа называется «Медузьи черепа», они с нее текут как весенние реки!
— Это те самые Вольные Шторма?!
— Бесполезно! Едва удалось добраться до сцены по головам! Мне солист в перерыве подарил этот балахон и дал покричать в раковину! Вот тут написано «МедузьичерепА». Здорово, да?
— Еще бы.
Робко постучавшись, вошла Кира.
— Вот! — радостно заорал Рем. — Вот она не даст соврать! Все так и было! Варвары беснуются, толкучка — искры летят, мембраны грохочут, струнные доски дымятся! Везде что-то светится и фыркает огнем, Исток светиться до самого венца! Везде палатки с пивом и жратвой, какие-то лицедеи в костюмах с щупальцами. Энергии столько, что хоть Авторитет всю Тьму отапливай!
— Ты тоже там была? — спросил Престон у Киры.
— Я наблюдала с балкона, — объяснила та. — Господин Рем нисколько не преувеличивает. Нынешний праздник — первый, когда стотри решили так безудержно веселиться прямо на Твердых Водах!
— Вохрас, пойдем наружу!
— Да, господин Вохрас, пойдемте, пожалуйста.
— Меня же там растопчут.
— Ци-ик-ф!
— Где ты был?
Цыпленок вместо ответа козырнул крылышком и снова исчез.
— Что он сказал?! — спросил Рем.
— Ладно, змей с вами, — пробормотал Престон. — Пойдемте.
Вообще-то ему нравилась громкая музыка. Но Имара не рассчитывал на то, что ему придется пережить гром падающего неба. Это происходило с ним не каждый день, и он был слегка ошеломлен: