Она шла покорно, слегка прищурившись, будто шоры надела. Поле зрения сузилось до прямой стрелы маршрута – только вперед. Это было как в раннем детстве, когда мама, завернув в лохматое полотенце, несла ее, босую, через темный коридор в кровать после ванной. Тогда она так же щурилась и не видела ничего, кроме узкой полоски света за дверью. Тьма, за которой таились чудовища со ртами, полными клыков, была слишком страшной – ее лучше было оставить за пределами действительности. Сейчас Марина делала то же самое – она видела и не видела длинные коридоры и ряды одинаковых дверей, плачущих людей и людей с выражением деловитого равнодушия на лице. Центром мира была прямая спина Анатолия Ивановича. Спина маячила впереди, вела за собой, и ни к чему было все усложнять – следовало сделать дело и забыть про сегодняшний день. Вычеркнуть, стереть его из памяти.
То, что придется увидеть, находилось в металлическом выдвижном ящике, и не к месту ей в голову пришел сервант со столовыми приборами, несуществующими (пока они не понадобятся) в кромешной темноте. Женщина с выражением крайней усталости на лице кивнула не то чтобы сочувственно – скорее понимающе:
– Посмотрите внимательно.
Марина ожидала, что ее предупредят, прежде чем убрать простыню, белеющую в полумраке, но женщина сдернула ее просто и быстро, отточенным движением человека, привыкшего к рутине.
Марина не видела труп со дня, когда умерла ее мать, – но тогда все случилось быстро. Тело еще хранило следы жизни, когда она, задыхаясь, как от удара в живот, вызывала скорую. Тогда казалось, что живая душа только затаилась где-то в уголке и, хихикая, ждет своего часа, чтобы вернуться, выглянуть резко из-за угла: «Я – здесь! Это я!»
Это тело было другим. Оно напоминало давно покинутый дом – без надежды на привидений. Кожа, побледневшая до оттенка мрамора или алебастра, казалась твердой и плотной. Нагота неприятно поражала – в этой обезличивающей обнаженности было больше смерти, чем во всем здании, выстроенном вокруг нее. Марина вдруг ощутила, до чего холодно в комнате. А эта белая кожа уже никогда не покроется мурашками, не привстанут от шока тонкие волоски на руках. Темные волосы с неожиданной, не казенной заботой были уложены вдоль шеи. Тяжелые кудри казались влажными. На одной из прядей Марина увидела колтун, и ей нестерпимо захотелось распутать его, разгладить прядь. Смотреть на этот колтун было невыносимо – более невыносимо, чем на холодность кожи, на тускло мерцающую полоску приоткрытого глаза. Марина отвернулась.
– Она? – спросила женщина.
– Нет. Не она. – Слова пульсировали в горле, как нарыв, и Марина заплакала бы, если бы могла. Анатолий Иванович шумно выдохнул у нее за спиной, как большой теплый зверь в хлеву.
– Спасибо вам… Мы уходим. Пойдемте, Марина. Ну, пойдемте.
Ему пришлось взять ее за локоть и вести по коридору. Она не сопротивлялась. Идя рядом с ним и заученно не глядя по сторонам, Марина вдруг подумала, что горе делает тебя не просто беззащитным – бессильным, не принадлежащим себе. То, что с ней случилось, давало право людям, которых она еще недавно даже не знала, брать ее за локоть, задавать вопросы, перемещать с места на место. Она превращалась в безвольную куклу, покорную марионетку творящейся истории. Только в фильмах и книгах люди, которые лишались близкого, уверенно брали дело в свои руки и шли напролом в поисках.
Реальность была другой – и она пахла затхло и сладко.
Она была бессильна против того, что случилось с Аней. Она была бессильна против спины Анатолия Ивановича. И она была абсолютно бессильна против этого стеклянного здания, где могла оказаться и ее дочь. Могла, но пока что не оказалась… Пока только это и держало Марину на плаву. Вспышка шока, вызванная визитом в морг, угасала, и Марина чувствовала, что сдувается, как воздушный шар, лишается сил, возвращается в свою скорбь, как огромная рыба под корягу.
Ничего она не могла поделать – только с тупой покорностью садиться в машину и ненавидеть себя.
Та девушка была мертва – и на ее месте могла, могла, могла быть ее дочь, еще недавно такая настоящая, такая живая.
Вернувшись домой, Марина долго курила, смотрела в окно и думала о том, как бы все сложилось, продолжи она встречаться с молодым человеком, знакомцем Лизы, которому суждено было остаться в этой истории безымянным. Может быть, ей не пришлось бы думать о том, что Аня может быть мертва, потому что она никогда не появилась бы на свет.
Он был человеком Лизиного круга, и у его родителей был собственный кирпичный коттедж за городом со злющей немецкой овчаркой в вольере. В его квартире можно было заблудиться. Марина успела побывать там дважды. Молодой человек тот, кажется, был в нее сильно влюблен – так, как умеют влюбляться только совсем юные мальчики. Он еще долго спрашивал о ней Лизу (она любезно рассказывала), но ей, поглощенной, проглоченной Максимом, было уже все равно.