Если бы я жила одна, я бы не поступала никуда. Я бы пошла работать в маленький магазинчик и продавала бы там всякую ерунду, которую нормальный человек никогда не купит. Может быть, эзотерический, или что-то вроде того. Черные свечи и серебряные кинжалы, дурман-трава и камни-амулеты. Я бы целыми днями читала и разглядывала редких придурков, которые заходили бы прикупить себе магических штуковин. Рисовала бы их портреты, записывала бы истории. В конце года у меня бы собрался целый альбом. „Собрание фриков из магазинчика Анны“ или что-то вроде того. По-моему, отличный способ разгрузить мозги после школы. После этого я бы поняла, чего хочу на самом деле.
Может быть, сначала я бы еще поездила по миру. Мама говорит: а деньги ты где возьмешь?
То есть на самом деле ничего такого она не говорит, потому что я не стала бы с ней это обсуждать. Но если бы стала, так бы она и сказала.
Не нужны никакие деньги, чтобы путешествовать. Это еще одна ловушка.
Я лежу под кроватью и слушаю песни китов, и я путешествую, или я бы давно уже сошла с ума».
Глава VI
«Я думаю о тишине, когда еду в вагонной, качающейся Москве. Представляю себе белую пустыню холода, столетние провалы глазниц опустевших серых изб. Ночью там ходят волки. Снежинками падает и падает тишина. Мне приятно думать, что в мире есть такие места. В моем мире снаружи тишины нигде и никогда не бывает».
В день, когда впервые пошел снег, Марина вдруг почувствовала, что начинает терять веру в то, что Аня вернется домой. Эта мысль не напугала ее и не возмутила – внутри она была такой же холодной и спокойной, как легкий белый снежок, засыпающий мир.
Ей уже давно не звонили из полиции – слишком давно. Телефонная трубка затаилась, поблескивая, на кухонном столе.
Марина чувствовала себя этой трубкой – черной, покрывающейся невидимой до поры до времени невесомой пылью. Неживой.
Она была бы рада чему угодно – допросам с психологами, смущенным взглядам, сочувствующим взглядам, подозрениям, проверкам гипотез.
По последнему разговору со следователем Марина поняла: дело об исчезновении ее дочери буксует, как трехколесный велосипед в грязи. Никто не видел Аню в школе, идущей к школе, заходящей в школу. Были опрошены учителя, одноклассники, Максим (самая бездарная трата времени), подозрительные люди, которым не посчастливилось пройти, озираясь, не под теми камерами в тот день.
Аня как будто растворилась в воздухе, как будто не выходила в тот день из дома, растаяла, испарилась.
Они боялись смотреть Марине в глаза, боялись услышать ее голос в телефонной трубке – и поэтому она не звонила, щадила и их и себя. Пока их разговор не случался, можно было тешить себя мыслями о том, что они не звонят лишь потому, что слишком заняты расследованием… А не потому, что им совершенно нечего ей сказать.
Первое время выходные были мучением. После выхода на работу Марина приходила в офис и в субботу и в воскресенье. Она сидела там вместе с редкими сверхурочниками – писала тексты, смотрела в стену, сидела в интернете. Раньше она ограничивала себя в этом бессмысленном шатании по виртуальному пространству. Теперь в этом – как и во многом другом – больше не было никакого смысла. Марина переходила из блога в блог, от статьи к статье, завязывала разговоры, ругалась и спорила. Все это создавало иллюзию жизни – может быть, бессмысленной, но тем не менее жизни.
Марина просиживала на работе все дни напролет, пока ей мягко не намекнули – она сама не поняла толком, на что. Может быть, ее сгорбленная за компьютером спина пугала и напрягала коллег? Может быть, они за нее волновались? Начальница бормотала что-то нечленораздельное, но Марина ее поняла.
Она стала проводить выходные дома. Марина гуляла по парку. Большой круг мимо укутанных на зиму в брезент грустных каруселей, а потом вокруг озера. Малый круг – от столетнего дуба, огороженного заборчиком по колено высотой, до двух деревянных беседок. В одной из беседок всегда кто-то был, независимо от погоды. Иногда – стайка прогуливающих школу подростков, пьяных от одной на всех бутылки пива. Иногда – двое или трое пожилых культурно выпивающих мужчин. Газета, запах соленой рыбы и пива – или бутылка с водкой или коньяком. Кряканье, плеск из-под полы. Шашки и домино. Седые, с залысинами, брюшками, свисающими над ремнем. Она чувствовала себя их ровесницей. Можно прятаться, носить свою седину и морщины внутри, но человек беспомощен перед правдой. Достаточно одного неверного движения – и выстроенная защита рухнет как карточный дом.