Зажав ножницы в правой руке (в левой она продолжала зачем-то сжимать шарик), Марина снова забралась под кровать. Она вспорола сначала чехол, в чем не было никакой нужды, а уже потом – шов, чувствуя пальцами что-то плотное за ним.
Это оказалась толстая тетрадка в твердой обложке. Что было изображено на обложке, стало теперь невозможно разобрать, потому что вся она была заклеена стикерами, наклейками, разрисована спиралями и полосочками.
Ей стоило позвонить в полицию или, может быть, лично Анатолию Ивановичу, но вместо этого Марина написала на работу, что не придет. Никто не увидит ее сообщение так рано – и это к лучшему. Подумав, Марина закрыла ноутбук, а потом перевела мобильный в авиарежим. В комнате как будто посвежело.
Еще недавно ей казалось, что стоит закрыть глаза всего на минутку, и она уснет, но теперь, сидя на полу с дневником Ани в руках, она не чувствовала и следа усталости. Марина вернулась на кухню и сварила кофе – она точно уже пила кофе сегодня, но не могла вспомнить, сколько раз. Мучительно хотелось курить, но на кухне нашлась только пустая смятая пачка. Марина выбросила ее в ведро и приоткрыла форточку, впуская в кухню свежий воздух.
А потом она села на стул поближе к окну, подвинула к себе чашку и открыла Анин дневник.
Дневник Анны
«…Как будто кто-то раздавил каблуком скорлупку ореха. Голубь затих, как будто кто-то разом выключил в нем завод. Крылья бессильно опали. Крови не было видно.
Я не знаю зачем, зачем-то я наступила на камень ногой, с усилием нажала.
Я как будто боялась, что голубь оживет, забьет крыльями.
Мир молчал.
Конечно, ничего не произошло.
Когда я пришла домой, оказалось, что мама правда опоздала. Мы столкнулись в дверях. И она сказала:
– Аня, ну сколько можно? Мне опять звонили из школы? Ты что, издеваешься?
Я смотрела на нее. Смотрела.
Я же смотрела на нее.
7 октября
Утро. Невозможно не хотеть идти в школу сильнее, чем сегодня не хочу этого я. Чувствую бессилие и злость.
Я трачу там время ради того, чтобы ей было спокойнее, чтобы она знала, где я и с кем.
Сегодня придется идти – у нее, кажется, испортилось настроение, и теперь ее раздражает, что я дома, хотя сама она ушла на работу. Сегодня чуть раньше меня – у меня есть еще двадцать минут тишины и покоя, и я сижу и пишу дневник и – как бы это ни звучало (хорошо, что никто все равно не узнает) – собираюсь несколько минут полежать под кроватью и только потом уйти».
На этом записи обрывались. Несколько листков после них были вырваны – и их не было ни в тетради, ни под чехлом матраса.
Марина закрыла тетрадь. За окном было светло, но не для нее. Она снова легла на пол, забралась под кровать и лежала так, глядя вверх, на торчащие нитки Аниного тайника.
Разумеется, ничего не произошло. Она чувствовала твердость досок пола и думала: так же лежала моя дочь. Лежала, слушала песни китов и думала о том, что не нужна никому в целом свете. Хотела пойти ко мне и поговорить, но боялась, что я отвечу: «Мне бы твои проблемы». Я бы и вправду ответила именно так? Неужели я и вправду отвечала именно так?
Да. Я, кажется, никогда не узнаю, что с ней случилось. Может быть, стоит признать, что я действительно никогда этого не узнаю, но одно я знаю точно: так же, как я сейчас, она лежала, чувствовала твердость досок пола и вдыхала пыль.
Пыль здесь похожа на мягких невесомых кроликов, которые катаются, почти летают, у ножек кровати и сбиваются в стайки у стены. Марина услышала шуршание. Кролики переговаривались, пытались понять, что она забыла в их маленьком затхлом царстве и почему заменила собой Аню. Аню, которая постепенно сходила с ума в их компании, а потом…
Марина закрыла глаза и почувствовала, как слеза, щекоча щеку, катится вниз – противной, мокрой стала шея. Потом щекотно стало не только шее – Марина почувствовала, как затрепетала обнаженная кожа рук. Под спиной стало влажно, как будто она угодила в море слез. Запахло лесом. Затхлости не стало. Теперь мир стал пряным, и терпким, и свежим, и зеленым. Воздух стал теплее. Она почувствовала, как дует по ногам, и медленно открыла глаза.
Здесь
Над головой было черное беззвездное небо, но долгую минуту она верила, что видит над собой кровать. Марина даже прищурилась, надеясь, что из темноты вот-вот проступят тонкие планки, поддерживающие матрас.
Небо осталось небом.
Марина осторожно провела рукой рядом с собой. Сомнений быть не могло – она лежала в траве, короткой, колючей, какая растет на газонах.